Философия       •       Политэкономия       •       Обществоведение
пробел
эмблема библиотека материалиста
Содержание Последние публикации Переписка Архив переписки

Сержант Хоцей

"Проверено. Мин нет."

          Ну-у, братцы, так всё-таки нельзя! Из номера в номер потеешь, почём зря, рассуждаешь с вумным видом о том, о сём, — ну, думаешь, убедил! Ан нет, оказывается. Накося-выкуси! Обязательно найдётся какая-нибудь невинная душа, которая с безмятежным видом подойдёт и спросит: "Это сё?" Помните такой рассказ у Азиза Несина? Ну, это писатель такой, турецкоподданный. Ребёнок его один донял. Всё расспрашивал по поводу галстука: "Это сё?" "Галстук", — поначалу спокойно объяснял любознательному ребёнку писатель. Дитя, значит, задумчиво поковыряет в носу и снова с интересом: "Это сё?" "Галстук, деточка!" Чадо, однако, не сдаётся, настырное, понимаешь, попалось: "Это сё?" "Галстук, ублюдок ты этакий!" Ребёнок, конечно, как культурный, переждёт, пока дядя галстук жевать перестанет, и снова: "Это сё?" "Гал..." Стук! Это уже писатель — затылком об пол.

          Братцы, вы именно этого хотите?! Своими разговорами о бонбах, которые в основании, и об яде, который в семени? Давайте же всё-таки условимся: я (эх, так уж и быть!) откажусь от повторения подвига И.Сусанина, а вы, в свою очередь, — откажетесь от эмоций в пользу аргументов. Мне, конечно, немножко стыдно повторяться (уф, вот даже уши покраснели!), но всё же повторение — оно, как известно, в бога и в душу мать учения.

          Итак, братцы, не знаю, как вы, а я считаю фактом, что большинство людей в своих действиях руководствуется прежде всего материальными интересами. Не знаю, как вы, но я полагаю, что этих своих интересов разные люди могут достигать в обществе по-разному. Ну вот приглядимся, например, к нашему нынешнему обществу. Наверное, трудно ведь отрицать, что в нём имеются довольно-таки разные группы людей — разные по занимаемому положению. Имеется, например, такой слой: чиновники. Или вот другой слой: рабочие заводов и фабрик. Или, допустим, третий слой: кооператоры. И т.д. Что характерно, все они хотят жить хорошо. И каждый тащит одеяло на себя. Чиновники, например, рады были бы собрать побольше налогов и разных других поборов с населения, чтобы тем самым повысить себе зарплату. Рабочие, напротив, не прочь были бы вообще ничего не платить чиновникам и всяким прочим инженерам — или уж, по крайней мере, платить им не выше оклада квалифицированного дворника. Кооператоры же — то бишь скрывающиеся под их маской предприниматели — мечтают о третьем: чтобы и налогов не платить (кукиш чиновникам), и чтобы с тех, кто на них, предпринимателей, работает по найму, слупить побольше неоплаченного труда. Есть такое? Есть, есть, чего лукавить. Не альтруизмом единым сыты, слава труду! Вот вам лебедь, рак и щука. А вы говорите — народ!

          Общество и по сей день расколото на различные социальные слои, классы. Народ как таковой существует лишь в Конституции да ещё в эмоциональной болтовне невежд-демагогов. Так вот: у каждого класса — свои особые интересы в области экономики. Если же вести речь конкретно, то каждый класс хочет, чтобы в обществе господствовали такие порядки, которые были бы выгодны именно ему. Чиновник, например, хочет, чтобы все вокруг ходили у него по струнке, отдавали честь и безропотно горбатились, повышая его личное благосостояние. Предприниматель, в свою очередь, желает, чтобы никто не мешал ему хозяйничать так, как он считает нужным, и, кроме того, чтобы рабочие не очень-то взбрыкивали и не требовали оплаты труда, равной созданной стоимости. Рабочие же, напротив, заинтересованы в том, чтобы никто не отнимал у них продукты их труда и не заставлял работать на себя безвозмездно. Как видим, все интересы — очень простые. Эксплуататоры жаждут таких порядков, при которых им было бы удобно грабить эксплуатируемых, а эксплуатируемые мечтают об уничтожении всякой эксплуатации (или же о том, чтобы самим стать эксплуататорами).

          Понятно, что чаяния тех или иных классов могут воплощаться на практике только в определённой системе отношений по производству и распределению материальных благ. Системе, закреплённой, естественно, в законах, в праве, то есть поддерживаемой силой. А чтобы сила поддерживала именно данную систему, а не какую-нибудь другую, нужно, разумеется, чтобы радетели её были у власти, то есть располагали этой силой. Это всё ясно как божий день. Не будет власти, например, у капиталистов — не будет и соответствующих законов и порядков в экономике, в её организации. И тогда вся данная система просто обрушится.

          Об этом нам свидетельствует буквально вся история. И не только ихняя, западная, но и наша, современная. Посмотрите, как старательно наша бюрократия держится за власть. Во имя чего она это делает? Чтобы нести бремя власти? Нет: чтобы нести бремя спецпайков, чтобы иметь определённые источники благосостояния — которые как раз и охраняются и обеспечиваются этой самой её властью. Всё это — реальность, о которой ныне трубят на всех площадях. Наличие особого класса бюрократии готова признать вся страна, и именно этому классу отовсюду кричат: "В отставку!" Но что взамен? Куда топать дальше? Какую систему устанавливать? Вот прогоним чиновников, порушим то, что они тут у нас понастроили, а сами-то чего строить будем? Ведь строить-то можно очень разные вещи. Можно, например, систему частной собственности, а можно — систему собственности общественной. Первая — в интересах буржуазии, предпринимателей, вторая — в интересах рабочих, в интересах производителей. И те, и другие — народ. А интересы-то разные!

          Раньше у нас кричали: народ и партия (читай: партократия, бюрократия) едины. Теперь, похоже, пришло время кричать: народ и "деловые люди" (читай: капиталисты, эксплуататоры) едины. И рассуждать о некоей мифической воле народа, о выборе народа. Так вот, братцы — давайте-ка говорить научно, определённо, не спекулируя этим самым "народом". Давайте полностью отдавать себе отчёт в том, что народ — он очень разнороден. Делать политическую ставку на "народ", на народ вообще, то есть на всех людей в обществе разом — нельзя, потому что нет и не может быть "общенародного" устройства общества, то бишь такого устройства, которое было бы выгодно всему народу, всем людям одновременно. Потому что каждый слой общества, каждый его класс неизбежно постарается протащить своё. И не только убеждением, но при удобном случае — и силой. Что, знаете ли, историей подтверждается безупречно. В ней мало что основывалось на проповедях, всё почему-то больше как раз на насилии.

          Я хочу, чтобы В.Серов всё-таки понял, что "народ" — если перед нами не просто красивое словцо, а именно научный термин — это понятие не из области политэкономии. Народ вообще — он, конечно, есть: как этнокультурное явление. Но в политэкономии данный термин не используется, потому что здесь главным действующим лицом является уже не сам народ, а составляющие его классы. Такие словосочетания, как "культура народа" или "язык народа" — имеют полное право на научную жизнь. Но вот о "строе народа" или "власти народа" говорить уже нельзя, потому что данные словосочетания неправильны. Ибо на этом уровне, в этом круге взаимоотношений, народ распадается на разные, часто даже антагонистичные социально-экономические группы. И исследовать здесь поэтому приходится уже не отношение к власти или к собственности народа вообще, а отношение к этим феноменам лишь каких-то определённых его частей. А получается всё это так потому, что по поводу языка общность народа вполне может существовать, а вот по поводу власти — нет. Ведь власть как раз и нужна для поддержания определённого устройства общества от покушений со стороны тех, кому это устройство невыгодно. Поэтому власть всегда локализуется в руках не всего общества, а только какой-то его части. Причём именно той, которая установила и поддерживает имеющиеся порядки — и порядки эти, как отмечалось, не произвольны, а обеспечивают материальные, экономические интересы власть имущих классов.

          В этом-то и состоит суть марксистского учения о классах и их борьбе. Никто — ни Милован Джилас, ни прочие, вкупе с Зигмундом Фрейдом, — данных положений ещё не опровергли. Да и трудно, знаете ли, опровергнуть практику, которая постоянно демонстрирует нам факты наличия в обществе разницы в положении людей и, соответственно, факты разницы в их коренных экономических и политических интересах; а также факты борьбы людей за тот или иной общественный порядок, который отвечал бы указанным коренным их интересам. Можно ставить вопрос о формах данной борьбы: цивилизованных или диких, демократических или бюрократических, мирных или кровопролитных; но отрицать наличие самой борьбы людей и состоящих из этих людей классов — значит быть упрямее фактов.

          Теперь давайте предположим, что у нас есть два разных класса, — например, бюрократия и капиталисты. Оба эти класса, конечно, борются между собой за то, чтобы установить в обществе выгодные им порядки (ну, там ещё пролетарии разные у них под ногами путаются и прочие: но это мы пока проигнорируем). Как именно борются наши два класса — это даже неважно. Важно же тут то, что данная борьба не может быть устойчивым состоянием общества. В обществе обязательно должен быть какой-то порядок: бюрократический ли, капиталистический ли — но какой-то порядок необходим. Нельзя обществу сидеть между двумя стульями. Ему нужно определённое состояние, причём, стабильное. Дабы общество нормально функционировало, нужны соответствующие правила поведения, юридические законы, регламентация производства, распределения и других аспектов общественной жизни. Иначе, понятно, будет паралич, развал — примерно такой же, какой имеется сегодня у нас: старый строй — уже не работает, а новый — ещё не работает. То бишь стабильности маловато. И потому начинаются разговоры о необходимости какого-то порядка.

          Но при каких же условиях возможна эта самая стабильность? Только при таких, что кто-то из борющихся победит и утвердится у власти. Тогда-то он, победитель, и установит тот порядок, ту систему, которая ему по душе. (Недостаточно чёткий в данном случае текст статьи можно понять так, что после победы одного из классов межклассовая борьба прекращается начисто. Нет, она, конечно, не прекращается и никуда не исчезает, а просто удерживается классом-победителем в таких формах, в которых уже не угрожает стабильности общества. — Сост.) Ведь не может же быть так, чтобы полярные интересы класса бюрократии и класса капиталистов оказались в таком компромиссе, который бы в качестве результата дал некое стабильное полукапиталистическое-полубюрократическое общество. Нет, данные два класса могут пойти друг другу навстречу лишь временно — чтобы, допустим, сообща подавить чрезмерно активизировавшийся пролетариат. Но вот построить такое общество, в котором бы равным образом удовлетворялись их весьма различные интересы, они не смогут уже просто по своей нормальной человеческой природе. В таком гипотетическом обществе конечно, не может быть стабильности. (Впрочем, она всё же может, пожалуй, быть временно достигнута при внутреннем компромиссе конкурирующих классов — но только за счёт внешней агрессии, за счёт ограбления соседей. Именно так, например, в подобной ситуации пытался выбраться из тупика фашизм. Тут-то как раз и шла в ход демагогия о народе, о единстве нации и т.п. Но подобное единство может быть более-менее стабильным не само по себе — саму по себе нацию обычно всегда раздирают социальные противоречия, — а только благодаря временному гашению внутренней борьбы и эксплуатации, гашению, происходящему за счёт переключения сил на внешнюю борьбу и эксплуатацию.)

          Таким образом, устойчиво существовать на долговременной основе само по себе общество может лишь при условии твёрдого господства какого-то одного класса или же конгломерата близких по своим интересам классов. Только в этом случае данные интересы могут воплотиться в определённые законы, в определённое и прочное устройство общества, в котором постоянная борьба будет заменена постоянным функционированием производства, распределения и проч. в рамках определённых правил. Трудно поверить, что возможна нормальная жизнь в таком обществе, в котором сегодня у руля бюрократия, устанавливающая нужные ей законы в области политики и экономики, а через месяц её сменяют капиталисты, в корне меняющие всю систему, а спустя ещё неделю к власти приходят рабочие с соответствующими наборами кардинальных реформ, а затем — опять бюрократия и т.д. Смогло бы при такой свистопляске нормально воспроизводиться общество и его производство? Ясно, что нет. Ибо это было бы состояние перманентного переворота и кризиса.

          Поэтому понятно, что господство победившего класса должно быть долговременным, гарантированным. То есть должна установиться такая политическая система, которая была бы выгодна данному победившему классу и позволяла бы постоянно воспроизводиться его власти. Таким образом, для стабильного существования общества нужна политическая система господства определённого класса, система, которая оттесняла бы от власти все прочие общественные слои и силы. Всякий класс именно этой цели всегда и добивается: в ходе революционного захвата власти он меняет политическую систему и приспосабливает её для охраны своей монополии, своего единоличного обладания властью, а затем уже, пользуясь этой властью, утверждает нужные ему экономические порядки.

          Для нас здесь ведь что главное? Что всякое устойчивое состояние общества предполагает наличие набора определённых норм, законов, отвечающих интересам каких-то определённых классов, а не общества вообще. И классы эти — весьма различны: как по своим политическим и экономическим интересам, так и по средствам борьбы за реализацию данных интересов, то есть по средствам удержания власти. Например, класс буржуазии не может удерживать власть теми же средствами, что и класс бюрократии. Ибо бюрократии для того, чтобы пребывать у власти, нужны монархические, военные порядки — то есть уничтожение всеобщего политического равноправия, выборности снизу, свободы информации и т.п. Буржуазии же подобные монархические порядки никак не подходят, ибо она класс совершенно иной по своему характеру. И формы её политического господства тоже иные. Но ведь лишь формы. А суть-то одна. Суть эта — власть, то есть диктатура. Всякий правящий класс господствует в обществе, навязывает ему свою волю в виде законов. (Кстати, любой правящий класс именно пишет законы, а вовсе не подчиняется им, как это может показаться на первый взгляд. Он "подчиняется" своим законам наравне со всеми остальными слоями общества лишь потому, что данные законы ему выгодны, удобны, соответствуют его органическим потребностям. А вот другие слои общества, которым его законы уже не столь выгодны, он именно принуждает к настоящему подчинению. Ну, а когда какой-либо закон вдруг начинает правящему классу мешать, перестаёт быть выгодным, правящий класс этот закон просто переписывает в удобную для себя сторону — то есть в такую сторону, чтобы данному новому закону он мог бы "подчиняться" опять с комфортом.) Любая власть — это диктатура, если смотреть на дело научно. Диктат, навязывание своей воли окружающим — это и есть содержание власти. А вот формы диктатуры могут быть разными. Демократическими и нет. Тоталитарными, государственными — и не обязательно. И надо отличать то, какими средствами диктуется населению воля господствующего класса, какими рычагами пользуется тут класс-диктатороткровенно-насильственными или же замаскированными — отличать, повторяю, всё это от сути: от самого факта диктата.

          В.Серов и очень многие другие товарищи увидеть это отличие, увы, не могут. Им кажется, что если средства диктата благообразны, то тогда нет и самого диктата. Да, конечно, культурное навязывание чужой воли гораздо легче переносится и куда приятнее на пробу, чем кулачище под носом. Ясно ведь, что когда Горбачёв вежливо протаскивает на сессии Верховного Совета свою волю, обставляя данное протаскивание внешне демократическим антуражем, то это выглядит намного приличнее, чем если бы он, никого не спросясь, просто издал бы указ. Но суть-то, повторяю, тут всё равно одна. Кстати, на Западе капиталисты научились добиваться своих целей ещё благообразнее. Впрочем, им там это как раз и легче делать, поскольку в их странах имеется относительное благополучие и, соответственно, довольство народа проводимой политикой.

          Итак, я констатирую: всякое общество существует как определённо-стабильное лишь благодаря власти какого-то класса, устанавливающего и охраняющего стабильность данных определённых порядков — в том числе и политических, то есть охраняющих саму власть. И всякая власть есть диктатура, независимо от того, каковы её формы. А формы эти определяются характером правящего класса: например, класс капиталистов просто не может быть у власти при тех же политических порядках, что и класс бюрократии — при бюрократических порядках у власти, разумеется, окажется сама бюрократия. Всё то же самое касается и класса рабочих.

          Марксизм утверждает, — исходя, естественно, именно из такого обобщения исторической практики, — что если мы хотим как-то изменить общество (допустим, чтобы в нём было больше справедливости, свободы, благополучия и т.п.), то нам тогда надо посмотреть, какие социальные слои в этом особенно заинтересованы. Ведь понятно, что без действий масс в обществе ничего изменить нельзя. Нужны миллионы, заинтересованные в данных изменениях, в утверждении новых порядков.

          И вот в результате изучения потенций и интересов различных социальных сил марксизм пришёл к выводу, что в тех порядках, которые сегодня наиболее прогрессивны, в объективном плане особенно остро заинтересованы именно рабочие. Оттого-то нами, марксистами, и заводится речь о власти рабочего класса — то есть о его диктатуре, если выражаться по-научному. Так что никакой ошибки в этом смысле у марксизма нет.

          Но в чём же тогда заключалась ошибка марксизма? Ведь сам ход история явственно показал, что в чём-то ошибка тут всё-таки была. А ошибка эта состояла в том, что и Маркс, и, в особенности, Ленин, так и не дали правильного, научного анализа формы диктатуры рабочего класса. Взяв за образец мелкобуржуазный, то есть пробюрократический опыт Парижской Коммуны, они сконструировали такую политическую модель, которая закономерно отдала всю власть бюрократии. Конечно, эта ошибка — не самая главная причина наших бедствий (главное тут — объективные факторы). Но тоже существенная. И особенно опасно и печально то, что всё то же самое старьё нам сегодня опять пытаются преподнести как образец подлинной диктатуры рабочих.

          Так какова же должна быть политическая форма власти рабочих (то есть диктатуры рабочего класса)? Что касается мнения по этому вопросу В.Серова, то последний без околичностей утверждает, что диктатура рабочего класса обязательно ведёт к диктатуре бюрократии. То есть власть рабочих — ведёт к власти чиновников? Да почему же, позвольте полюбопытствовать? Ведь здесь всё зависит от политической организации общества. Если политические институты (система выборности, организация органов управления и т.п.) имеют один характер, то власть окажется у одного класса, например, у капиталистов. Если же политические институты имеют другой характер — то тогда власть окажется уже совсем у другого класса, например, у рабочих. Поэтому нам надо просто как следует разобраться в том, какие, собственно, нужны политические институты, дабы власть была именно у рабочих, а не у капиталистов или же, положим, у бюрократии. Как раз этим-то я и занимался на протяжении почти всех предыдущих номеров журнала. Но В.Серов почему-то оставил всё это без внимания. Советую ему ещё раз просмотреть, например, №№ 1, 2, 5, 11 и 14.

          Выводы мои были таковы: рабочие гарантированно окажутся у власти при уничтожении вообще всех государственных институтов власти, то есть армии, госбезопасности и прочих профессиональных средств насилия. Или же — пока в этих средствах насилия есть, увы, необходимость — при умелой их нейтрализации, то есть подчинении себе. Помимо данного центрального пункта вопроса о власти важными моментами диктатуры рабочих являются шаги в сторону радикальной демократии, рано или поздно переходящей в общественное самоуправление (то есть в такую форму правления, которая была бы свободна от государства как аппарата профессионального насилия). Все подлинно демократические меры, имеющиеся у капиталистов, надо перенять и усилить, как отвечающие коренным политическим интересам пролетариата. Ибо диктатура рабочих вовсе не противоречит демократии как её форме. Напротив, максимальная демократия и есть форма власти рабочих. Чем больше будет демократии, тем больше будет и диктатуры рабочего класса, тем вернее рабочие способны будут навязывать свою волю всем остальным общественным слоям. Ограничение же демократических институтов на руку как раз эксплуататорам — бюрократии и капиталистам. Интересы всяких таких эксплуататоров надо, разумеется, исключить из политики массы производителей. А самим производителям, повторяю, нужна демократия как раз самая широкая, доходящая до самоуправления. Лишь тогда они и окажутся у власти. И в первую очередь у власти окажутся рабочие — как наиболее мощный, организованный, влиятельный и значимый отряд производителей. Так что, уважаемый В.Серов, зря вы путаете форму и содержание, считая, что форма демократии отрицает содержание диктатуры рабочих. Это и есть форма данного содержания. Вот так обстоит всё с точки зрения науки.

          Но есть, конечно, ещё и точка зрения политики. Как учёные мы, допустим, уже поняли, что дабы общество стало справедливым и отвечающим потребностям производительных сил современного уровня развития, в нём должна быть установлена именно диктатура рабочих. Формой которой является максимально развёрнутая демократия или даже общественное самоуправление. Но как политики мы должны понимать ещё и другое — что умных и грамотных людей среди наших обывателей, выплеснутых ныне на берег политики, раз-два и обчёлся. Почти никто у нас ведь не понимает, что такое диктатура рабочего класса и зачем она нужна. Все воспринимают этот термин на уровне В.Серова — то есть всем кажется, что диктатура рабочих являет собой что-то вроде налёта толпы возбуждённых людей с винтовками в руках, не понимающих ничего, кроме революционных приказаний своего горластого командира. И невдомёк ведь никому, что человек с винтовкой в руках — он отнюдь не рабочий, он солдат. А рабочий — это тот, кто трудится у станка, у конвейера и т.д. Для осуществления власти вовсе не обязательно сжимать в руках винтовку или горланить революционные лозунги. Капиталисты на Западе вон что-то не бегают с винтовками — а всё тамошнее общество, тем не менее, целиком подчиняется их воле, их силе, их интересам.

          Увы, невежество губит Россию. Что ж, среди неучей жить — по-обывательски выть. Пагубным и опасным оказывается сегодня называние вещей своими именами. Ибо тут сразу же отыщется какое-нибудь азизнесинское дитя, которое начнёт вопить насчёт твоих диктаторских наклонностей и обзывать тебя сталинистом. Поэтому нужно приноравливаться к уровню умственных способностей населения, к его аллергии на соответствующую научную терминологию. Наука равнодушна к политике и к доминирующим в ней предрассудкам и демагогии. Но ради дела надо быть политиками и учитывать господствующие эмоции и мнения. Ибо важна суть, а не название. Поэтому, пожалуй, действительно, не стоит шуметь насчёт диктатуры рабочего класса. Не поймут ведь. Воспримут стереотипно, обывательски, по традиционной рецептуре. Если уж даже В.Серов, знакомый вроде бы с марксизмом — и тот ничего не понял, — то чего же ждать от рядового человека? Зачем дразнить гусей? Моё убеждение таково: науке — науково, а в политике не стоит злоупотреблять пугающими людей понятиями.

          Я хочу ещё обратить внимание читателя на то, что власть рабочих — это не цель, а именно средство. Цель же — справедливое, экономически эффективное общество, то есть социализм. Диктатура рабочих — лишь необходимое условие для этого. И как средство она должна примеряться к тому, чего требует цель. А то ведь среди марксистов есть тенденция объявлять диктатуру рабочих как раз самоцелью. Подобное значение ей придают некоторые не очень задумывающиеся товарищи. Вот и В.Серов, как мне кажется, исходит именно из этого представления. И именно ему противостоит. Я не спорю — очень многие товарищи относятся к понятию "диктатура пролетариата", действительно, как к заклинанию, и не дают себе труда задуматься ни над тем, зачем она вообще нужна, цель ли она или же лишь средство, ни над тем, каковы должны быть формы политической власти рабочих. По второму вопросу в журнале написано много. А вот первый вопрос надо бы особо подчеркнуть. Итак, цель — это социализм. Власть рабочих — лишь средство. Такая расстановка акцентов сразу же предъявляет свои требования к характеру данного средства, а именно: оно должно соответствовать цели. То есть тут сразу же появляется критерий отбора.

          А вот если дело обстоит обратным образом, если диктатура — самоцель, то тогда, конечно, для выбора между возможными формами этой диктатуры нет никакого иного критерия, кроме прочности её самой. Тут-то и может стать главным сам вопрос об укреплении власти рабочих и т.п. Но когда эта власть только средство, а не цель (а главное, повторяю — именно цель), то средство это сразу же делается как раз таким, чтобы наилучшим образом обеспечивать достижение поставленной цели.

          Это всё тот же неоднократно затрагивавшийся в журналах вопрос о том, что рабочим нужно учиться достигать своих целей культурно, без насилия. Социализм ведь предполагает самоуправление населения, его организованность и сознательность, которые невозможны без ответственности, свободы, справедливости, политического полноправия. Социализм как цель требует от рабочих приноравливать к нему их власть — как средство его, социализма, достижения. То есть социализм как цель заставляет делать эту власть как средство именно ненавязчивой, деликатной, осуществляющейся в первую очередь убеждением, а не силой и т.п. Даже буржуа, пользуясь смягчением экономического противостояния классов, научились, как это уже отмечалось, выглядеть в данном плане вполне респектабельно. Пролетариям же такой подход и вовсе с руки, ибо большинству общества по своим объективным интересам они ни в чём не противостоят.

          Ну, а теперь пришла пора дать несколько "гаденьких" ответов на все "подленькие" вопросы В.Серова.

          Прежде всего отмечу, что В.Серов задаёт эти свои вопросы, исходя из весьма традиционных представлений. Вообще, всё его письмо весьма традиционно. А его понимание диктатуры рабочего класса близко к пониманию начала века, то есть к непониманию. Я, если быть откровенным, так и не уловил из его рассуждений: что такое с его точки зрения диктатура рабочего класса, чем именно она плоха, почему не нужна? Одни абстрактные противопоставления её демократии, совершенно, по сути, неправомерные. В.Серов тут продемонстрировал тот примитивный уровень теоретического осмысления вопроса, который, к сожалению, распространён у нас чрезвычайно широко. У нас ведь и большинство сторонников диктатуры рабочего класса тоже не имеют о ней ни малейшего теоретического представления: они не могут связно объяснить ни для чего она нужна, ни, тем более, какова должна быть форма власти рабочих в обществе. Обычно тут всё сводят сплошь к противопоставлению диктатуры рабочих — демократии. Последнюю кроют всяческими нелестными словами, обзывая буржуазной и проч., и расписывая прелести рабочей диктатуры, понимаемой или аморфно, или же мелкобуржуазно — как власть Советов. Поэтому и неудивительно, что более осторожные товарищи начинают паниковать и строчить антидиктаторские письма, не понимая того, что всякая вообще власть есть диктатура, причём, неизбежно, не народа, не большинства, а лишь одного какого-то класса, преобладающего в обществе в силу неких своих особенностей, которые в специфических условиях данного общества проявляются именно как преимущества, как факторы силы. И феномен подобного классового преобладания устранить нельзя никак, пока не будет устранено само классовое расслоение общества. Устранить же такое расслоение можно только экономическим развитием, но никак не политическими мерами.

          Итак, общества без власти — не бывает. Формы её могут быть разными, средства её тоже могут быть разными, но власть есть и будет всегда, покуда есть общество. Исчезнут классы — власть всё равно останется как власть большинства. Будут классы — люди неизбежно будут консолидироваться по классовым интересам и будут защищать их сообща. То есть власть обязательно будет сконцентрирована в руках одного какого-то класса или же конгломерата близких по интересам классов. По форме эта власть может быть демократической или бюрократической — в зависимости от характера господствующего класса. Бюрократическая форма отдаёт власть бюрократии, ограниченно-демократическая — буржуазии, неограниченно-демократическая, самоуправленческая — рабочим. По содержанию же всё это, повторяю, — диктатуры.

          Кроме того, есть ещё и средства осуществления власти. При власти эксплуататоров нужны специальные, профессиональные средства насилия для реализации их, эксплуататоров, воли. То есть тут нужны государственные органы — армия, полиция и т.д. Потому что здесь имеет место антагонизм между эксплуататорами и эксплуатируемыми, а эксплуататоры не в состоянии подавлять эксплуатируемых своими собственными силами. При власти же рабочих такие средства подавления не нужны, ибо, во-первых, власть рабочих появляется только в условиях исчезновения социального антагонизма и при ней, соответственно, нет нужды в государственном подавлении кого-либо, а во-вторых, потому что рабочие — они и без того сильнейший класс в обществе.

          Таким образом, в обществе всегда есть власть, поддерживающая определённый порядок; при определённой же структуре производства, разделяющей общество на классы, эта власть всегда носит именно классовый характер. А вот форма данной власти и применяемые для её воспроизводства средства зависят уже от характера самого властвующего класса. И рабочие тут выглядят как раз наиболее прилично с точки зрения убеждений и опасений В.Серова.

          Однако он этого не понимает и по-прежнему принимает за диктатуру рабочих диктатуру бюрократии (партократии). И именно с этих позиций задаёт свои "подленькие" вопросы. "Государство диктатуры пролетариата" у него просто монстр какой-то, в котором отсутствует политический плюрализм и прочие свободы. С чего бы всё это? Ведь, во-первых, диктатура рабочих — это в идеале вовсе даже и не государство, а как раз уничтожение оного, уничтожение всех профессиональных средств насилия. Благодаря чему преобладание рабочих в обществе только и становится абсолютно гарантированным. Во-вторых, как же можно всерьёз считать себя марксистом (хотя бы и фрейдо-), если не понимать, что диктатура некоторых классов вовсе не отрицает демократии? Например, на Западе есть и определённый плюрализм и свободы, но лишь совершенно тёмный человек возьмётся утверждать, что там нет власти богатых, то есть их диктатуры. Реально вся власть там — у капитала. Просто форма этой власти — демократическая. Ну не может класс капиталистов каким-то другим образом контролировать свою власть. Демократические институты — это именно те рычаги, которыми он подчиняет себе аппарат государства. Поэтому тут закономерен законодательно разрешённый плюрализм, система выборов снизу и проч., но вот только не надо закрывать глаза на то, что при всём таком плюрализме там, тем не менее, на деле-то всё равно проводится воля имущих, капиталистов. То есть по форме там — демократия, а по содержанию — власть капитала, власть богатых. Потому что богатство, деньги позволяют при капиталистическом законодательстве определяющим образом влиять на властные структуры, на средства насилия. Это влияние осуществляется через контроль денег над средствами массовой информации, через контроль их над производством, над системой образования, но главное — через контроль денег над формированием самого государственного аппарата в процессе демократических выборов. Которые включают в себя не только — отдадим должное — достаточно широкое и свободное голосование и объективный подсчёт голосов, но ещё, увы, прежде всего, — реально совершенно несвободное в условиях капитализма, недоступное неимущим, дорого оплачиваемое выдвижение и обсуждение выдвинутого. Поэтому выбирать там рядовым гражданам оказывается уже просто почти не из чего. Или же их мозги оказываются к моменту голосования промытыми до состояния полной стерильности. При всём при том, повторяю, что само голосование может быть идеально свободным и честным.

          Так вот: рабочая власть как полная, как неограниченная по своей форме демократия вовсе не отрицает плюрализм, а как раз предполагает его. И, естественно, в гораздо больших масштабах, чем при власти капиталистов. Иначе полной, неограниченной демократии как формы власти рабочих — просто не будет. А будет власть бюрократии, технократии и т.п. Поэтому первое моё замечание таково: если уж говорить о диктатуре рабочих, то говорить надо именно о ней, а не о том, что не имеет к ней никакого отношения. То есть не надо верить разным глупостям на её счёт.

          Второе замечание. В.Серов всю дорогу обращается к нам на "вы". А кто они — эти "вы"? Как я понимаю, в виду тут имеется некая партия рабочих, не правда ли? То есть здесь наш оппонент вновь демонстрирует свою традиционность, трактуя концепцию рабочей партии в духе обычной социал-демократии. Партия у него борется за власть, дабы стать "правящей", а затем, пользуясь этой властью, навязывает "свою волю" народу. То есть В.Серов насочинял себе таких ситуаций, которых в реальности просто не может и быть, и плутает в них.

          Так вот: рабочая партия, ставящая себе целью приближение социализма, никак не может быть традиционной по своему устройству и способам борьбы. Эти способы диктует ведь сама цель. Социализм имеет своим условием организованный демократически (то есть самостоятельно) сознательный и грамотный пролетариат. Борясь за социализм, бессмысленно бороться за власть партии. Пребывание рабочей партии у власти не придвинет общество к социализму ни на йоту — даже если этой партии и удастся изменить политическую систему, создав все условия для власти именно рабочих, а не самой партии. Ведь эти условия — вовсе не главное. А главным является то, что всякими условиями надо ещё уметь пользоваться, дабы они стали не потенциальными, а актуально существующими. Так что главное — это работа на сознание и организованность рабочих. Только высокий уровень грамотности и самоорганизованности пролетариата будет действительным фундаментом нового справедливого общества. И партия должна строить прежде всего именно данный фундамент, подчиняя всю остальную свою деятельность исключительно этому — как главной своей цели. Представления же В.Серова о рабочей партии как о партии у власти исходят из устойчиво, увы, бытующих у нас концепций. Действительно, очень многие люди так и понимают задачи рабочей партии, что ей, мол, следует сперва добиться власти, а затем уже проводить посредством этой власти нужные преобразования. Как раз такую коллизию оппонент и имеет в виду в своих "подленьких" вопросах. И это его мнение было бы, в общем-то, достаточно справедливым, если бы речь шла о вульгарных диктатурщиках типа социал-демократов. Но научный подход к проблеме диктатуры рабочих, то есть к проблеме достижения подлинной власти рабочего класса (а не власти его партии или же власти её аппарата и "вождей"), подводит к таким формам этой диктатуры, которые не имеют никакого отношения к "критике" В.Серова.

          Поэтому, когда оппонент спрашивает, признаём ли "мы" право народа на выбор строя, то "мы" сразу отвечаем, что вопрос этот направлен не по адресу. "Мы" не признаём в первую очередь само своё право признавать или не признавать право народа. "Мы" за такую систему и такое состояние общества, при которых подобная проблема просто не может даже стоять. Чтобы какие-то там "мы" имели столь решающее значение.

          То есть мы, оппоненты В.Серова, — за власть самих рабочих, а вовсе не партии рабочих. Что, кстати, логически вытекает уже из самого понятия "диктатура рабочего класса". Это именно большевики извратили данное понятие, истолковав его в том смысле, что формой диктатуры пролетариата является, мол, диктатура партии пролетариата, а точнее, аппарата этой партии. Мы же, в отличие от большевиков и В.Серова, понимаем, что власть рабочих — она и есть власть непосредственно самих рабочих, а не каких-то там партий или их аппаратов и вождей. И политическая система общества должна соответствовать этому принципу.

          Давайте разберём сам вопрос В.Серова: должен ли рабочий класс признавать право народа на выбор строя? А простите, какого народа? И какого строя? И как будет решаться сам данный вопрос? По большинству голосов? Но ведь ясно, что рабочие сами представляют собой часть народа, и причём весьма существенную часть. Ясно также и то, что вопрос о строе — это вопрос, касающийся прежде всего тех, кто производит материальные блага, то есть самих рабочих. Ибо вопрос о строе — это в первую очередь вопрос о собственности на средства производства, а не на что-то иное. И что же получается: рабочие, выходит, должны спрашивать у интеллигенции, у крестьян, у пенсионеров — которым производственные вопросы до лампочки, которые никакого непосредственного касательства к работе на заводах не имеют и ни за что там конкретно не отвечают — как же, мол, им, рабочим, организовать производство: самим всем распоряжаться или отдать заводы капиталистам и идти к ним в наём? То есть решать, значит, будут одни, а терпеть от этих решений и выполнять их — другие? Так, что ли? В.Серов много и абстрактно рассуждает о демократии и о справедливости, но абстракции тем и опасны, что выводы, которые делаются из слишком уж абстрактных соображений, в конкретике могут иметь совершенно противоположный результат.

          Так вот: каждый человек обладает правом самостоятельно определять свой процесс труда. Неся за это ответственность перед обществом. И, наверное, это всё-таки право тех, кто трудится на заводах, решать: кому эти заводы должны принадлежать. А интеллигенция и прочие слои должны иметь право решать за себя, на своём участке работы. Это — ежели по справедливости. Ежели преследовать идеалы свободы и демократии.

          Но политика, понятно, грязное дело. Она исходит не из идеалов, а из практической, конкретной целесообразности. И вот тут мы можем рекомендовать рабочим (рекомендовать, а не решать за них) пойти на поводу у предрассудков населения. Ведь сегодня при нашем ущербном понимании прав и свобод каждый лезет решать за другого. И считает себя кровно обиженным, если ему в этом мешают. Например, интеллигенция выступает за то, чтобы раздать заводы в частную собственность. Это, конечно, нонсенс. Но, чёрт с ним, можно и провести по этому вопросу всенародный референдум. Во имя общественного согласия и компромисса. Только прежде давайте уж всё-таки тщательно, как следует обсудим этот вопрос. Чтобы из сознания населения хоть частично выветрились те предрассудки, которые характерны, например, для того же В.Серова в вопросе о диктатуре рабочего класса. Ведь всякому серьёзному решению должно предшествовать столь же серьёзное размышление, обсуждение. При равных возможностях сторон отстаивать, пропагандировать свою точку зрения. Надеюсь, это будет демократично? И вот тут, — как будет решён вопрос о собственности, — так пусть и будет. (Конечно, до тех пор, пока в обществе не появится потребность демократически принять новое решение по данному вопросу.)

          Кстати, для нашего общества сегодня очень характерна определённая дискриминация рабочих, которую можно обнаружить в следующем. Как только начинает дебатироваться вопрос о земле, так тотчас раздаётся шум: давайте спросим у самих крестьян. Но вот зато когда поднимается вопрос о заводах, так сразу же почему-то заводится речь о народе. Что касается меня, то лично я, вообще-то, в этом вопросе признаю справедливым и рациональным право самих рабочих на выбор. Им тут надо решать за себя, точно так же, как всем другим слоям — за себя. А вот те политические условия, при которых каждый человек может решать свои вопросы действительно самостоятельно — они как раз и называются "демократия". Или даже общественное самоуправление, приводящее к уничтожению специализированных, государственных средств насилия. При подобных политических условиях никто не помешает рабочим устроить всё на производстве так, как они посчитают нужным. Демократический, самоуправленческий подход к общественным проблемам позволит начисто исключить профессиональное насилие из политической жизни и тем самым позволит разным социальным слои договариваться на совершенно равноправной, на паритетной основе и решать сообща лишь те вопросы, в которых интересы решающих пересекаются, а все внутренние проблемы каждого слоя разрешать уже совершенно самостоятельно.

          Так вот: проблема организации материального производства есть, несомненно, внутреннее дело самих работников этого производства. Я полагаю, что они сами должны тут скооперироваться и согласовать свои производственные интересы, установить определённый порядок своих взаимоотношений — на частной ли, на общественной ли основах. Только отмечу, что на деле, то есть де-факто, на современном объективно высококооперированном и взаимозависимом по своему характеру производстве существовать сможет лишь общественная кооперация. Производители должны будут в любом случае учитывать интересы друг друга, поскольку ни у кого из них не будет насильственных рычагов для давления, для защиты чьих-либо привилегий, — в том числе и привилегий пресловутых "частных собственников" (если существование последних вообще будет допущено, узаконено).

          Практически, здесь даны ответы на все вопросы В.Серова. Всё дальнейшее у него — лишь варианты и перепевы той концепции, которую я сразу отверг. С партиями правящими и партиями "в оппозиции", с наличием насилия, имеющего явно государственные формы, с пониманием диктатуры рабочих как чего-то экстремально антидемократического и проч.

          На самом же деле, повторяю, рабочий класс будет проводить в жизнь свою волю только демократическими путями. И причём значительно более демократическими, чем буржуазия на Западе. Но, естественно, только в тех областях, которые будут касаться именно всех общественных слоёв, то бишь только там, где будет столкновение различных интересов и воль. А вот в той сфере, которая является специальным интересом исключительно самих рабочих, они будут решать, естественно, всё сами. На то оно и самоуправление, чтобы нам самим решать то, что касается только нас самих, а всем вместе, обществом — всё то, что касается всех.

          Ну и, наконец, о том моменте, "когда рабочий класс будет составлять меньшинство самодеятельного населения".

          Всё дело в том, что рабочий класс уже и сейчас составляет меньшинство в обществе. И данный факт не имеет совершенно никакого значения. Ибо влияние в обществе зависит, в целом, отнюдь не от количества его представителей (я уже неоднократно писал в предыдущих номерах журнала, что и феодалов, управляющих обществом тоталитарно, по-военному, по-бюрократически, и капиталистов, диктующих обществу свою волю в условиях всеобщей демократии, всегда намного, на порядок или даже на два меньше, чем остального населения). Общественное влияние какого-либо класса зависит в первую очередь от степени организованности этого класса, от его политической грамотности, от экономических возможностей, от прямого контроля над средствами производства, над СМИ и т.п. По многим этим параметрам рабочий класс давно уже преобладает в обществе и ещё долго будет преобладать. Именно данное преобладание в условиях демократии и даст ему возможность пользоваться этой демократией как формой своей власти.

          Очень важен тут ещё и вопрос об интересах. Ведь зачем, вообще, нужна власть? Для того, чтобы сформировать и поддерживать определённое устройство, во-первых, общества, а во-вторых, его производства. При этом в определённом устройстве общества в большей или меньшей степени заинтересованы все те, кто в этом обществе живёт. Например, большинство людей объективно заинтересовано в демократии. И тут интересы рабочих не расходятся с интересами ни интеллигенции, ни других слоёв общества. Но вот в определённом устройстве производства реально заинтересованы уже только те, кто имеет к нему непосредственное отношение. Интеллигенции, например, тут делать нечего. Ей характер организации производства безразличен. Что за дело, например, учёному до того, в чьей собственности находится завод? Для учёного главное — чтобы этот завод справедливо платил ему за труд и не мешал бы политическими действиями свободно трудиться: но это уже вопрос о демократии, об устройстве общества.

          А вот у рабочих, понятно, есть коренные, непосредственные интересы в области организации производства — раз рабочие сами на этом производстве и трудятся. Соответственно, власть им нужна для того, чтобы устраивать тут всё к своей выгоде и удобству. И какое бы меньшинство рабочие ни составляли в обществе, на производстве они — всегда большинство. И всегда будут иметь там решающий голос. Я полагаю, что это нормально и совершенно не затрагивает интересов всех прочих слоёв, к производству прямого отношения не имеющих.

          Но, наверное, пора уже кончать эту мою отповедь. Какой, вообще, в ней смысл? Ведь я лишь повторил на двух десятках страниц то, что уже было разжёвано на сотнях — в предыдущих номерах журнала. В.Серов с ними, похоже, уже знаком. И это, честно признаться, меня угнетает. Этого я просто не понимаю. Ну как можно что-либо прочитать — и абсолютно не принять во внимание предъявленные аргументы?

          Да, тяжело разговаривать с глухим, который вежливо (в лучшем случае) выслушав тебя или сделав вид, что выслушал, затем, как ни в чём не бывало, опять заводит всё те же бесконечные разговоры о яде в семени, о бомбах и минах, подкладываемых под рабочее движение и т.д. и т.п.

          "Это сё?"

Послесловие составителей

          Мы вынуждены присовокупить сюда эти пояснения, потому как понимаем, что в приведённом выше ответе А.Хоцея В.Серову тема диктатуры рабочих и вообще устройства будущего общества раскрыта явно недостаточно. У кого-то из читателей, несомненно, возникнут такие вопросы, как, например, что означают выражения "ограниченная демократия" и "неограниченная демократия", на основании чего "марксизм пришёл к выводу, что в тех порядках, которые на сегодня наиболее прогрессивны, в объективном плане особенно остро заинтересованы именно рабочие", почему "при уничтожении всех государственных органов" "рабочие гарантированно окажутся у власти", каким именно образом можно нейтрализовать профессиональные средства насилия и т.д. Более или менее исчерпывающие ответы на все эти вопросы были даны на страницах тех номеров журнала "Марксист", которые не вошли в настоящую публикацию. Здесь же мы попытаемся изложить эти ответы хотя бы вкратце.

          Итак, что же такое неограниченная демократия и чем она отличается от демократии ограниченной?

          Неограниченной мы называем такую демократию, которая имеет место не только в политике, то есть в сфере управления преимущественно людьми, но также ещё и в экономике, то есть в сфере управления преимущественно вещами.

          Ограниченной же мы привыкли называть демократию в одной лишь политике при недемократично организованной экономике. То есть демократия в данном случае охватывает только одну из двух основных сфер жизни общества, и, значит, такая демократия неполна, ограничена.

          Если политическая демократия вполне может существовать автономно, сама по себе (то есть и при отсутствии демократии в экономике), то вот демократия в экономике может иметь место лишь при обязательном наличии демократии в политике. То есть демократия в экономике непременно должна иметь политическую демократию своим основанием — иначе она, демократия в экономике, представляя собой вызов недемократическому, тоталитарному устройству политической сферы, будет, несомненно, быстро ликвидирована политическими, насильственными средствами и окажется, тем самым, чрезвычайно неустойчивой, мимолетной.

          Таким образом, для того чтобы охарактеризовать неограниченную демократию, достаточно указать уже на одну только демократию в экономике — наличие политической демократии будет тут подразумеваться просто как нечто само собой разумеющееся.

          Что же это, однако, такое — демократия в экономике? С подачи крупнейших нынешних экономических авторитетов сегодня ещё принято всерьёз утверждать, что рынок — это, мол, и есть демократия в экономике. (Помнится, раньше, когда демократия была вообще новым для всех нас явлением и потому, видимо, была куда более модной, чем сейчас, эту пропагандистскую сентенцию про то, что рынок есть демократия в экономике, можно было услышать аж по нескольку раз на дню.)

          Так вот: как известно, господство рынка в экономике наблюдается, в основном, при таком общественном укладе, который называется капитализмом. Характеризуя сущность этого самого капитализма, сегодня иногда так прямо и говорят: рыночная экономика. Капитализм, если подходить к нему непредвзято, обладает очень многими положительными чертами, что особенно хорошо заметно при сопоставлении его с предыдущей формацией — феодализмом. Капитализм — это пока вообще наивысшее человеческое достижение в области, если можно так выразиться, практической, прикладной политэкономии. Ничего лучше капитализма как формации нигде в жизнь пока ещё не внедрено.

          Однако, несмотря на все его положительные черты, капитализм всё же далеко не идеален. Не стоит приписывать ему лишние, не присущие ему достоинства. И потому, если очень хочется иметь господство демократии в экономике (чего пока нигде в мире нет), то над этим надо работать, не путая уже достигнутое с ещё желаемым.

          Кое-какие демократические черты и механизмы в экономике капитализма, впрочем, действительно имеются — это, например, отдельные процедуры на акционерных собраниях, — но в целом там, конечно, нет демократии, нет её господства (как не было демократии, например, и на всех выборах в СССР — хотя внешне эти выборы выглядели довольно похожими на демократические).

          Всё дело в том, что демократия представляет собой весьма целостный комплекс процедур. А именно: достаточно свободное и широкое выдвижение и обсуждение неких кандидатов на ответственный пост или неких предлагаемых к реализации концепций, равное и тайное голосование по поводу их предпочтительности, объективный подсчёт голосов выборщиков, широкое и честное информирование всех голосовавших об общих итогах процедуры и, наконец, внедрение принятых решений в жизнь — всё это, естественно, на уровнях, соответствующих значимости указанных концепций или общественных постов. Причём в первую очередь все указанные процедуры должны касаться решения именно наиболее важных для общества проблем — типа вопроса формирования самих властных структур.

          Стоит изъять или даже всего лишь изменить любую одну из этих процедур, как демократия может исчезнуть бесследно: например, если всё сделать как положено, но вот о результатах голосования проинформировать людей не честно, а пристрастно. Или, допустим, вместо равенства прав при голосовании установить правовое преимущество каких-то отдельных выборщиков. Ведь тогда кто-нибудь один, имеющий, допустим, 51% голосов, даже при идеальном соответствии всего остального комплекса процедур нормам демократии при любом раскладе остальных сил и интересов всегда будет победителем на выборах. А ведь именно это явление достаточно часто и имеет место на собраниях акционерных обществ, внутри которых кто-нибудь обычно всегда пытается захватить контрольный пакет акций. Поэтому-то и можно с полным на то основанием утверждать, что демократия при акционерной форме распоряжения в лучшем случае — ущербна. Ну, а в большинстве случаев её там, увы, вообще нет.

          Впрочем, если бы наличие демократии в рыночной экономике зависело только от совершенства акционерного распоряжения, то сие была бы лишь крайне незначительная часть проблемы. Главная же часть этой проблемы заключается в том, что рыночная экономика, связь и формы взаимодействия субъектов рынка, совсем не похожи даже на ущербную акционерную демократию. Рынок — это просто нечто совершенно отличное от демократии. Внутри некоторых коллективных субъектов рынка демократия существовать, разумеется, вполне может, но вот взаимодействуют между собой его субъекты уже явно не по-демократически — ведь разрозненная, хаотичная торговля совершенно не похожа на упорядоченное демократическое всеобщее голосование. (Кстати, если попробовать внедрить рынок туда, где сегодня реально обитает демократия, — то есть в политику, в сферу управления людьми, в ту область, где осуществляются операции не с экономическими, а с политическими правами, — то рынок через торговлю политическими правами, через торговлю правами избирателей, правами на распоряжение средствами насилия, достаточно быстро разрушит демократию и тем самым приведёт к тоталитаризму. Нормальная, свободная торговля политическими правами немедленно приведёт к сосредоточению их сначала в руках немногих, а потом и вообще в руках одного какого-то политического монополиста. Недаром свободная, рыночная торговля даже самыми незначительными политическими правами юридически запрещена и уголовно преследуется — например, статьёй о коррупции, то есть о торговле услугами политических управленцев.)

          Конечно, полноценный рынок просто невозможен без демократии. Но только демократии не в экономике, не в сфере управления вещами, а в политике. То есть, повторяем, в сфере управления людьми. Нормальный рынок невозможен без политического равноправия и экономической независимости своих субъектов. Экономически независимые, разобщённые и непримиримо соперничающие друг с другом субъекты рынка должны быть всё-таки как-то связаны воедино, связаны в общество. И наиболее приемлемой формой связи для них является как раз политическая демократия, то есть совместное, централизованное распоряжение обществом, его судьбой. Демократия — это политическое сотрудничество, компенсирующее недостатки экономической, рыночной вражды.

          Больше всего, на наш взгляд, рыночная экономика напоминает не демократию, а некую средневековую феодальную европейскую страну. Страну типа Древней Руси. Страну, раздробленную на постоянно борющиеся друг с другом удельные образования. Внутри подавляющего большинства таких удельных образований порядки не демократические, а военные, тоталитарные. И, конечно, внутри самих этих образований практически нет никаких рыночных отношений, зато имеет место сплошной учёт и контроль. Причём контролирует всё и вершит внутренний суд сам глава данного образования. В команде этого главы соблюдается строгая субординация; распределение благ среди его подчинённых происходит согласно их чину в иерархии команды, по их должности. Все эти подчинённые носят знаки различия типа всевозможных висюлек на груди. Власть в этой команде формируется не на основании регулярных всеобщих свободных выборов, а передаётся по наследству, от главы команды — его отпрыскам. Главу команды все зовут, естественно, не по-демократически — "гражданин", ибо равных ему нет, а по-феодальному — "господин". Нет в его команде, понятно, и свойственных демократии свободы слова и открытости информации, зато есть внутренняя цензура и военная тайна. Если заменить во всём этом описании выражение "военная тайна" на выражение "коммерческая тайна", то, как нам кажется, в нарисованной картине можно довольно легко узнать типичное современное крупное коммерческое предприятие.

          Что же касается нормальной демократии в экономике, то она ничем не будет отличаться от нормальной политической демократии, от демократии в политике. Демократия в экономике будет включать в себя все присущие политической демократии процедуры, но вот только проводиться эти процедуры будут по поводу распоряжения преимущественно не людьми, а вещами — точнее, основными средствами производства (и вообще жизнеобеспечения).

          Выглядеть демократия в экономике в самом развёрнутом виде будет, скорее всего, так: наиболее полное право решать, что делать с производством, будет принадлежать всему обществу (или всему человечеству). Пользуясь этим правом, общество будет своим демократически принятым решением указывать тем, кто работает на производстве, что именно, то есть какие шаги этим работникам нужно сделать в глобальном плане. И в рамках этого плана будет передавать им производство во что-то вроде доверительного управления. В границах такого доверительного управления работники всего производства тоже будут в свою очередь сообща и демократически составлять и принимать план, как им лучше всего выполнить заказ общества. И для выполнения этого своего плана тоже будут намечать ответственных субъектов и вручать им в следующее по счёту, ещё более ограниченное управление уже, допустим, отдельные отрасли, работники которых также демократически будут принимать свои планы выполнения порученных им заданий. И так далее, и так далее, пока это нарастающее развёртывание всё более и более конкретизирующихся планов не остановится на заданиях для отдельных работников.

          При всём при этом получится, судя по всему, такая картина: с одной стороны, главенствовать при принятии самых основных решений будет, несомненно, всё общество в целом. И в принципе оно всегда будет иметь право принять даже такое решение, против которого станут дружно выступать все производители разом. Но вот то, что осуществление данного принципа окажется делом реальным — очень сомнительно. Ведь, судя по всему, работники производства будут наиболее авторитетной и заинтересованной в вопросах производства группой в обществе, а потому они смогут с наибольшим — в сравнении со всеми остальными группами — успехом убеждать большинство общества в своей правоте (как это сегодня с ещё большим успехом делают капиталисты — ещё более ограниченная по численности, чем производители, группа членов общества). Вот так, скорее всего, и получится, что общественное по форме (то есть де-юре) полное распоряжение средствами производства в реальности (то есть де-факто) всегда будет распоряжением тех, кто на этом производстве непосредственно работает — потому что эти работники будут обладать в обществе наибольшим влиянием (как сегодня в капиталистических странах таким наибольшим влиянием обладают вышеупомянутые капиталисты). Разумеется, рынку в такой экономике тоже найдётся место — но уже, естественно, не доминирующее.

          Изменит ли всё это экономику к лучшему? Конечно, изменит. Ведь производственные программы — как общеэкономические, так и отраслевые, заводские, цеховые и т.д., — будут приниматься в условиях такой экономики не назначенными вождём чиновниками и не строящими друг другу на рынке козни единоличниками-капиталистами, а совместно всеми теми людьми, работа и жизнеобеспечение которых непосредственно будет зависеть от данных программ. Или же такие программы будут приниматься представителями этих людей — естественно, демократически избранными. Понятно, что в этом случае экономика заработает на благо не чиновника или капиталиста, а на благо тех, кто принимал программы или выбирал своих представителей.

          Демократия — это общественное распоряжение. Политическая демократия — это общественное распоряжение людьми, самим обществом. То есть такая демократия появляется тогда, когда общество, централизуя процедурами, демократическими механизмами свою волю, само распоряжается своей судьбой.

          В свою очередь, полное распоряжение вещами — это собственность. И, значит, полное общественное, демократическое распоряжение экономикой, распоряжение вещами, и в первую очередь, естественно, распоряжение самыми важными из вещей — современными средствами производства — это и есть пресловутая общественная собственность на средства производства. Так что демократия в экономике — это отнюдь не рынок, это просто общественная собственность или какое-либо иное максимально полное распоряжение средствами производства.

          Ну, а рынок — это не только не демократия; это вообще нечто ей противоположное, это тоталитаризм в экономике. А тоталитаризма в идеале должно быть как можно меньше. Демократию же лучше иметь, конечно, неограниченную, то есть такую, которая существует не только в политике, но и в экономике. Потому что ограниченная демократия — ограниченная рынком, тоталитаризмом в экономике — принципиально не позволяет обществу реализовать все возможности максимального улучшения своей жизни.

          Теперь пришла пора дать ответ на следующий вопрос: почему рабочие гарантированно окажутся у власти при уничтожении государства?

          Во-первых, как можно понять уже из самого текста ответа А.Хоцея В.Серову, диктатура, власть некоторых классов, вовсе не противоречит демократии и всеобщему политическому равноправию. Равные права — это не что иное, как очень определённые, то есть ограниченные, и всего лишь чисто юридические возможности. В то время как в обществе существуют ещё и некие дополнительные, и уже не для всех равные, и уже совершенно не юридические, а обусловленные совсем другими факторами — типа ума, богатства, культуры или профессиональной заинтересованности — возможности воспользоваться этими правами.

          Во-вторых, эти дополнительные возможности делаются для их субъекта существенно более значимыми, более широкими в том случае, если с политической арены исчезают его, субъекта, основные конкуренты.

          Так вот: государство как аппарат профессионального насилия всегда является как раз одним из главных претендентов на власть в обществе. Государство — это организованная и вооружённая структура, имеющая тягу к самостоятельности и свои особые интересы. Причём если государство оказывается у власти, то интересы эти существенно усиливаются, а набор их резко возрастает (в частности, у государства тут появляется интерес в удержании власти) и приобретают выраженный политэкономический, классовый характер — то есть государство (точнее, его управленческий аппарат) становится классом: классом феодалов, бюрократией.

          Если же государство исчезает, то в качестве конкурентов на политическом торжище у рабочих остаются только такие общественные слои, как частные собственники (собственники, разумеется, не какой-нибудь мелочи, а именно основных средств общественного жизнеобеспечения; собственность же на индивидуальные средства жизнеобеспечения — это собственность уже не частная, а личная), крестьяне и интеллигенция. Частные собственники существуют как таковые лишь до тех пор, пока у них есть опора на государство, на аппарат насилия. Едва только государство исчезает, как вся сила частных собственников становится эфемерной, а само их существование — негарантированным. Ну, а если к ликвидации государства ещё законодательно добавить и жёсткий запрет на частное финансирование выдвижений и агитации перед выборами, то частные собственники вообще сразу будут ликвидированы как класс. (Как класс, повторяем, а вовсе не как живые существа; никого ведь, наверное, не сбивает с толку сообщение о ликвидации, например, какого-нибудь министерства или фирмы. Что и понятно: ведь и класс, и министерство, и фирма — это именно некие специфические общности людей, а вовсе не сами люди. Достаточно изменить отношение людей к внешней среде — и их общность как что-то специфическое будет напрочь ликвидирована при всём при том, что сами люди останутся живы и здоровы.) Что касается крестьянства, то, во-первых, даже в те времена, когда крестьянство составляло большинство общества, оно было имманентно индивидуализировано, неорганизовано и потому в социальном плане всегда слабо и подавляемо другими классами — феодалами или капиталистами, а во-вторых, сегодня крестьянство как таковое уже почти исчезло, превратившись, в основном, в сельскохозяйственный отряд рабочего класса. Что же до интеллигенции, то она тоже неорганизована, индивидуализирована по самой своей творческой природе, а вдобавок не имеет выраженного политэкономического, то есть производственно-распределительного интереса, и потому тоже слишком слаба как политическая сила, как политический конкурент.

          Остаётся ответить ещё на вопрос о том, каким именно образом можно нейтрализовать государство в том случае, если его ещё нельзя будет ликвидировать — хотя бы, например, ради защиты от возможной внешней агрессии. Но прежде чем ответить на данный вопрос, мы, пожалуй, предпримем небольшое

          Лирическое наступление

          Сегодня, в конце двадцатого века, у нас в России стало модным всячески демонстрировать своё презрение к политике как к непременно "грязному делу", а также и к политэкономии, с которой связаны всяческие "ненужные" порядочному человеку "измы".

          "Народу не нужны никакие "измы", — то и дело в упоении от собственной продвинутости вещает с телеэкрана какой-нибудь видный представитель нашей отечественной культуры. — Хватит тратить бюджетные деньги на эти нескончаемые выборы — давайте лучше потратим их на дальнейшее восстановление храмов. Всю власть в нашей стране должен раз и навсегда получить умный, честный, широко образованный, заботящийся о своём народе профессионал — только тогда наконец и возродится исконная духовность и культура народа, только тогда наконец в стране и настанут всеобщее примирение и процветание." И т.д.

          А некоторые властители наших дум без обиняков призывают даже к восстановлению полноценной наследственной монархии. И, разумеется, приводят в пользу своей точки зрения множество аргументов. Например, такой: наследника престола к царствованию всегда готовят сызмальства — вот из него и вырастает настоящий профессионал, не чета разным лезущим в народные избранники простолюдинам от сохи. Или ещё такой аргумент: царя от попрания народных интересов будет полностью предохранять сама его православная богопомазанность, а не какая-нибудь там демократическая процедура, которую всегда обернут к своей корысти политиканствующие демагоги, воинствующие "шариковы". И т.п.

          Что ж, возможно, наша страна и впрямь нуждается в монархе. Ведь за это, как можно видеть, выступают даже лучшие её представители. Уж если даже они не находят в демократии почти ничего, заслуживающего одобрения, уж если даже они считают единственным положительным результатом нынешних реформ восстановление церквей, то что же тогда остаётся думать о простом народе? Конечно, это печально, что представители современной российской культуры представляют какую угодно культуру, кроме политической — но сие, увы, факт, и этот факт нужно нормально принять.

          Но нормально принять — вовсе не значит опустить руки. Ведь данный факт — факт нашего тотального политического бескультурия — он нормален, возможно, всего лишь сегодня. А завтра или послезавтра наши тотальное политическое бескультурие станет, быть может, уже чем-то совершенно ненормальным, диким. К такому изменению ситуации имеются, в общем-то, многочисленные предпосылки: большинство современных россиян имеет, как минимум, начальное образование, и потому, когда на свои агрессивно-холопские убеждённые заявления типа "начальник всегда будет давить нас, простых людей" они получают довольно логичное возражение, что эта их убеждённость явно противоречит основам арифметики, согласно которой один всегда меньше, чем много, и, соответственно, один человек всегда слабее, чем много людей, а потому нормой должно быть подчинение как раз большинству, а не меньшинству — то тогда в головах вышеупомянутых современных россиян возникает некий конфликт. А именно: конфликт их привычных убеждений — и элементарной логики. И сие, быть может, неплохо, что он возникает. Ибо люди начинают хоть немного задумываться.

          Тем не менее, по своей социальной сущности наши соотечественники остаются пока ещё всё теми же агрессивно-инертными (в том смысле, что свой выбор в пользу политической инертности, свою, если допустимо так выразиться, свободу быть рабами, они готовы защищать достаточно агрессивно) холопами. И ещё, видимо, довольно долго будут оставаться таковыми. Именно эта холопская настроенность народа и продолжит в ближайшее время определять наше общественное устройство — неустойчиво-демократическое с несомненной склонностью к превращению обратно в тоталитарное.

          Впрочем, если такое превращение всё же произойдёт, то это отнюдь не будет концом света — потому что демократия (и все прочие так называемые "общечеловеческие ценности") отнюдь не самое ценное на свете. Многие нынешние сторонники демократии несколько преувеличивают её ценность. То есть, перефразируя нашумевшее в своё время изречение госсекретаря США Александра Хейга "Есть вещи поважнее мира", можно утверждать, что "есть вещи поважнее демократии". Более ценным, чем демократия или жизни отдельных людей, является, например, существование общества. Ну, а наибольшая вообще ценность — это существование всего человечества. Ради жизни общества или человечества можно пожертвовать довольно многим — в том числе и демократией: ведь люди, как известно, когда-то жили без демократии, и жили, надо заметить, достаточно неплохо и долго — сотни тысяч лет.

          Разумеется, как только выдастся первая же возможность — демократию надо устанавливать: потому что именно демократия, именно самостоятельное управление позволяет максимально эффективно сохранять или повышать уровень жизни общества. Демократия — это чрезвычайно мощный и полезный социальный инструмент. Однако, повторяем, если наличные условия — например, привычки общества — не позволяют пользоваться этим инструментом, если у членов общества нет соответствующих навыков, если демократия превращается ими в средство разрушения, то бишь если, например, народ отдаёт большинство голосов за фашистов (как в 1933 году в Германии) или за мусульманских экстремистов, главным пунктом программы которых является ликвидация демократии (как на недавних выборах в Алжире), то может оказаться, что демократию будет выгоднее ликвидировать. (Нормальный марксистский подход к общественным проблемам как раз и содержит в своей основе ориентацию на выгоду — в первую очередь, конечно, материальную. Об этом в статье "Проверено. Мин нет." уже было рассказано достаточно подробно.) Подобная ликвидация совершенно аналогична случаю с ликвидацией самостоятельности, свободы в поведении для асоциальных элементов, когда заботу об их поведении принудительно берут на себя соответствующие силовые органы. (Роль подобных органов в своё время с успехом исполняли, например, и экспедиционный корпус генерала Мак-Артура в послевоенной Японии, и различные сегодняшние миротворческие войска.)

          Но если, опять же повторяем, возможности общества всё-таки уже позволяют воспользоваться демократией, если они позволяют политике быть не каким-то специальным и "грязным" занятием немногих, а обычным, повседневным, привычным для всех людей делом, то тогда за демократию нужно тут же хвататься как за спасательный круг и не выпускать её из рук, и тратить на неё почти любые деньги — ибо её не заменит никакой монарший "профессионализм", "образованность", "ум, честь и совесть" и т.д., а в особенности, конечно, демократию не заменит никакая галиматья навроде "богоизбранности", "православности", "общинности", "соборности", "высокодуховности" и пр. Должностным лицам, особенно имеющим доступ к средствам насилия, никогда не надо доверять — тем более, слепо, по-холопски. Их, напротив, надо постоянно менять — даже вообще без всяких особых причин, просто в порядке обычной процедуры ротации.

*******

          Надеемся, данное "лирическое наступление" хоть кого-нибудь подтолкнёт к согласию с нами в том, что общество вполне может быть предметом беспристрастного исследования, что практически все общественные явления можно и должно — ибо это выгодно — анализировать и выстраивать по ценностной шкале без привлечения каких-либо эмоций и упоений. И, кстати, если данный анализ делается более лёгким и эффективным благодаря использованию таких познавательных инструментов, как термины, кончающиеся на "изм" — то в использовании этих терминов, этих "измов", не надо видеть криминала.

          Вернёмся, однако, от если так можно выразиться, "посредисловия" к нашим вопросам: можно ли нейтрализовать государство, и если можно, то как это сделать?

          Нейтрализовать государство, разумеется, можно — путём его подчинения (что как раз уже и отмечалось в статье "Проверено. Мин нет.). Действительно, если органы профессионального подавления будут всегда стоять перед обществом навытяжку, если эти органы начнут видеть в обществе своего единственного и неповторимого хозяина, то можно уже будет почти не опасаться их насилия и своеволия.

          Впрочем, многим людям такая ситуация, при которой кто-то заведомо сильнейший подчиняется кому-то заведомо слабейшему, кажется просто нереальной, надуманной. А ведь напрасно. Ибо примеров подобных ситуаций — тьма. Старичок-военачальник заведомо слабее своего войска, тренер слабее своего воспитанника, старые родители слабее своего взрослого сына, геронтократическое Политбюро ЦК КПСС было слабее народов СССР и т.д. В свете подобных примеров достаточно реальным, будем надеяться, начинает выглядеть подчинение относительно немногочисленного государства — целому обществу. (Тем более, что общество имеет объективно наивысший социальный авторитет.) Проблема, таким образом, заключается лишь в том, чтобы выяснить, откуда же берётся подчинение сильных — слабым.

          Конечно, никакой особой загадки тут нет. Приведённые выше внешне нелепые ситуации подчинения сильных слабым имеют место потому, что живые существа подчиняются не только под напором сиюминутно применяемого к ним насилия, но ещё и под напором самих своих рефлексов подчинения. То есть живые существа часто следуют просто своей привычке подчиняться, следуют традициям подчинения. Конечно, тех живых существ, которые имеют плохую память, для каждого акта их подчинения приходится из раза в раз подавлять и подавлять. Однако живых существ с более или менее хорошей памятью (а люди относятся как раз к числу таковых) совсем не обязательно подавлять всякий раз, когда требуется их подчинение. Существа, имеющие хорошую память, запоминают важную для их бытия информацию достаточно легко и в дальнейшем действуют уже в точном соответствии с этой информацией, довольно продолжительное время даже не пытаясь получить её подтверждений.

          Таким образом, для того чтобы люди начали подчиняться, начальнику вовсе не надо всякий раз демонстрировать им своё силовое превосходство. Достаточно будет того, чтобы у людей в головах засели рефлексы подчинения. Кстати, вырабатываются такие рефлексы у людей вовсе не обязательно в результате применения именно прямого подавления. Чаще всего для формирования таких рефлексов достаточно бывает простой демонстрации превосходства путём проведения так называемой кадрово-финансовой политики. То есть если какой-то человек, опираясь на предыдущие рефлексы подчинения членов своей команды, принял в неё какого-то другого человека (и, естественно, оставил за собой право в любую минуту его из этой команды исключить), то данный только что принятый человек надолго запоминает, от кого зависит его пребывание в команде и, разумеется, долго считает того, кто принял его в команду — то бишь того, кто осуществил в отношении него кадровую политику — за начальника, за главного. И подчиняется в первую очередь именно ему.

          Несколько слабее, но тоже весьма существенны рефлексы подчинения, вырабатываемые в результате осуществления финансовой политики. То бишь люди склонны считать себя обязанными подчинением тому, из чьих рук они получают потребительские блага.

          Соответственно, если государственные органы окажутся в положении субъектов кадрово-финансовой политики общества, то они обязательно будут плясать под его дудку. Ну, а осуществить такую политику общество сможет через всё те же демократические процедуры, то есть через всеобщие широкие и частые выборы, отзывы и т.д. возможно большего числа руководителей госструктур, а также через принятие референдумами решений об оплате их труда. (Сегодня подобные процедуры принятия общественных решений чрезвычайно редки и высокозатратны — однако со временем и с развитием средств связи типа интернета, интерактивного телевидения и т.п. выборы госчиновников станут, несомненно, делом совершенно ординарным и технически несложным.)

          Ну и, наконец, следует, наверное, дать ответ на такой возникающий по ходу чтения "Проверено. Мин нет." вопрос: на основании чего некоторые "учёные... уже поняли, что дабы общество стало справедливым... в нём должна быть установлена именно диктатура рабочих"?

          Прежде чем ответить на этот вопрос, надо, видимо, прежде разобраться с тем, что такое справедливое общество и вообще сама справедливость. На наш взгляд, справедливость есть не что иное, как правильность, соразмерность — и соразмерность, понятно, не где угодно и в чём угодно, а обязательно в распределении каких-то благ, причём почти всегда — материальных. Повторяем: когда речь заходит о справедливости, то в виду всегда имеется соразмерность в распределении каких-то благ.

          Кто же должен оценивать эту соразмерность? И что должно быть её критерием? На наш взгляд, наименьшее несогласие вызовет такой критерий: благо, польза, принесённая обществу. Разумеется, им же, обществом, и оцениваемая — всё через ту же систему демократических процедур. Кроме того, общество должно оценивать ещё и соразмерность, справедливость объёма благ, получаемых каждым членом общества, то есть отдельным человеком. Иными словами, для того чтобы общество было справедливым, оно само должно оценивать, во-первых, объём принесённого ему блага, а во-вторых, объёмы благ, подлежащих распределению между его членами.

          Так почему же подобный справедливый порядок может существовать лишь при власти, при диктатуре рабочих?

          Дело в том, что распределять удаётся, как правило, только произведённое. А главные производители в обществе — это как раз сами рабочие. То есть они кровно заинтересованы в том, чтобы производителей благ не обижали, не поступали с ними несправедливо. Поступать же несправедливо — это, повторяем, почти всегда значит нарушать соразмерность общественной пользе в распределении.

          При эксплуататорских общественных порядках несправедливое, несоразмерное общественной пользе распределение существует только потому, что власть, то есть способность навязать свою волю, находится в руках у немногих вставших над всем остальным обществом эксплуататоров (которые, естественно, никогда не были и никогда не будут производителями — в самом деле: какая им выгода становиться производителями, если своё "эксклюзивное" обладание средствами насилия они могут употребить на то, чтобы оседлать потоки произведённых другими и подлежащих распределению благ?)

          Кроме того, эксплуатация, организованный грабёж — это, вообще-то, довольно хлопотное, трудоёмкое и, как правило, не очень приятное занятие: приходится насиловать, обманывать, отнимать, рисковать получить отпор и т.д. Соответственно, практиковать эксплуатацию имеет смысл только при хорошей отдаче на выходе. Если же эта отдача будет меньше или равна отдаче от нормальной трудовой деятельности, то занятие грабежом, отъёмом благ, потеряет смысл — легче будет просто произвести эти блага. Повторяем: в эксплуатации смысл появляется только тогда, когда отдача от неё больше, чем от производства. Таким образом, эксплуататоров принципиально не может быть больше, чем эксплуатируемых (не будем вдаваться в подробности, но, вообще-то, эксплуатируемых всегда должно быть в несколько раз больше, чем эксплуататоров).

          Могут ли в свете этого рабочие, основные производители, даже при полной их власти, диктатуре, быть чьими-либо эксплуататорами? Есть ли для них смысл бросать производство и переключаться на менее доходное дело? Нет, конечно, ибо это, повторяем, рабочим будет просто экономически невыгодно.

          (Кстати, для того чтобы хорошенько всё это понять, надо обязательно не терять из виду то, что речь здесь везде идёт о диктатуре именно рабочих, всех вообще рабочих разом. То бишь речь здесь везде идёт о такой невозможной в представлении большинства современных людей штуке, как власть, диктатура всех-всех-всех этих людей в рабочей одежде, стоящих у станков и конвейеров. Речь у нас, повторяем, идёт вовсе не о конкретных Иванах Иванычах или Леонидах Ильичах, какое-то время пахавших на заводе, а затем пошедших на повышение — и переставших, таким образом, быть рабочими. Нет, речь у нас идёт именно о тех самых субъектах в спецовках, которые неотрывно стоят у станков и домен и никуда на повышение уходить не собираются. Понятно, что диктатура подобных рабочих для наших современников выглядит совершеннейшим вымыслом и нелепостью; но не такой ли точно нелепостью выглядело когда-то в глазах феодалов предположение о возможности повсеместного прихода к власти смешных, слабых и подобострастных купчишек и ростовщиков — типа тех, что были описаны в произведениях Мольера, Гоголя и Островского? А ведь эти смешные купчишки к власти всё-таки пришли — и оказались уже вполне респектабельными капиталистами, чьего благорасположения и, соответственно, подачек с барского стола жаждут сегодня почти все феодальные, тоталитарные режимы планеты.

          Так вот: власть рабочих — она тоже вполне возможна: проблема с её установлением и поддержанием, как это уже и указывалось в статье А.Хоцея, заключается лишь в верно выстроенном комплексе законодательно защищённых процедур. Ну и ещё, конечно, в наличии достаточной политической культуры населения, то есть в возникновении "неограниченно" гражданского общества.)


********************************************

          В заключение остаётся отметить следующее: у кого как, а у нас, материалистов, нет сомнений в том, что нынешнее устройство общества не есть воплощение законченного совершенства. Данное устройство — не на века: ведь в реальном мире всё обязательно меняется. Так что когда-нибудь существенно изменятся и нынешние общественные порядки — причём, скорее всего, именно в лучшую сторону.

возврат каталог содержание
Адрес электронной почты: library-of-materialist@yandex.ru