материализм: философия, обществоведение, политэкономия
эмблема библиотека материалиста
каталого насновостифорумархив обсуждений
 

А.С.Хоцей

Теория общества

Часть четвёртая. Варианты исторического развития

Раздел первый. Частные особенности путей становления бюрократического строя

Глава первая. Основные причины различий путей становления бюрократического строя

          1. Возможность и необходимость выхода за рамки общей теории

          Монизм и "де-монизм"     Как уже должно быть заметил читатель (а если не заметил, то пусть данное добровольное признание облегчит мою участь), в настоящей работе я придерживаюсь в своём роде монистического взгляда на историю, следуя в этом отношении по стопам (и буквально отдавливая оные) классиков марксизма и ряда других столь же неавторитетных ныне мыслителей. Ставя перед собой задачу объяснения истории, то бишь написания теории общества, я просто вынужден занять указанную исходную позицию, ибо при иных подходах решать (и даже ставить) такую задачу попросту нельзя: её решение может состоять только в обнаружении каких-то общих для всех социумов закономерностей, сходств, только в сведении пёстрого исторического многообразия к некоторому логическому единству.

          Между тем в среде современных российских учёных-историков всё большую популярность завоевывают совершенно иные взгляды. Идёт постепенный демонтаж монизма, оправдываемый, естественно, какими-то ссылками на историческую практику и теоретическими выкладками. О сущности некоторых из них я напишу в завершение данной части, но на самые глобальные нападки следует ответить заранее.

          Тождественность обществоведения и естественных наук    

          "В истории общества... повторение явлений составляет исключение, а не правило; и если где и происходят такие повторения, то это никогда не бывает при совершенно одинаковых обстоятельствах" (62, с. 90).

          Это до боли знакомое каждому советскому учёному высказывание Ф.Энгельса вызывает большие сомнения. Вернее, с ним можно было бы и согласиться — но лишь при условии правильного истолкования. У каждого суждения есть своя ниша истинности: главное, точно в неё вписаться. В этом плане процитированное положение, однако, и слишком неопределённо, и ошибочно по конкретному смыслу.

          Его неопределённость выражается в отсутствии чётких разъяснений по поводу ранга имеющихся в виду повторений. В любом объекте вообще повторяемость соседствует с неповторяемостью, то бишь имеется и общее, и частное, и особенное. В противовес классику марксизма можно смело (и столь же расплывчато) утверждать, что повторение явлений представляет собой правило для общественного бытия, причём без всяких исключений.

          Но главное даже не в этом, ибо Ф.Энгельс вкладывал в приведённую фразу, как отмечалось, конкретное ошибочное содержание. А именно: истолковывал далее её смысл в духе позднейшего К.Поппера — в духе чрезмерного разграничения обществоведения и так называемых "естественных" наук. В рамках такого разграничения, в частности, только объектам последних приписывалось монопольное право на повторяемость (тесно связываемую и даже спутываемую с обратимостью). Общество же в этой концепции представлялось царством случайности и непредсказуемости.

          Подобные заблуждения проистекали у данных мыслителей из того, что повторяемость понималась ими примитивно и однобоко. Как мы теперь знаем, проблема состоит вовсе не в особенностях общества как объекта в противовес, например, абстрактному гравитирующему телу, а в различиях внутреннего (целостного) и внешнего (вещного) подходов к их исследованию. Повторяемости (закономерности) внутреннего функционирования и развития целого отличаются от повторяемостей (закономерностей) внешних действий-проявлений вещей, в том числе и с точки зрения методов их познания.

          Ни Ф.Энгельс, ни К.Поппер, конечно, не догадывались об этом, обобщая имевшиеся и авторитетные в их эпохи знания. Решающий объём этих знаний касался внешних проявлений вещей; сведения об особенностях их внутреннего бытия стали поступать в научный оборот гораздо позднее в ходе изучения преимущественно биологических организмов. В результате ещё и в середине XX столетия методологи науки абсолютизировали исключительно "внешневещные" представления об объектах и соответствующие познавательные приёмы. В частности, там, где по необходимости применялись методы познания, отличные от традиционных, их объявляли ненаучными, а там, где обнаруживались повторяемости, не сходные с принятым эталоном, им отказывалось в праве именоваться таковыми и звучали речи об отсутствии в данных объектах (прежде всего — обществе) повторяемостей вообще. Понятно, что тому, кто привык связывать с понятием травы лишь былинки среднерусской полосы, субтропические "былинки" должны казаться не травой, а деревьями.

          Итак, повторюсь, в истории науки методология внешнего рассмотрения вещей сложилась раньше и полнее; а об основаниях методологии внутреннего исследования четкого представления нет и поныне. Закономерно, что единственно научным подходом до сих пор признаётся лишь "вещный", а "целостный", характерный для обществоведения (не по природе общества как объекта, а из-за особенностей позиции самого исследователя-человека, относящегося к атомам как внешняя им вещь, а к обществу — как его внутренняя часть), третируется как не соответствующий требованиям, выдвигаемым в рамках "вещной" методологии. У упомянутых мыслителей, как отмечалось, на основании того, что закономерности целого не похожи на закономерности проявлений вещи (то есть внешнего бытия того же целого), первые вообще не считаются закономерностями.

          Некоторые различия внешних и внутренних повторяемостей     Внешние проявления вещи всегда одинаковы, возобновляемы, если можно так выразиться, обратимы, могут быть обнаружены в условиях эксперимента, то есть именно при искусственном восстановлении одних и тех же условий среды.

          Стационарные состояния целого также повторяются при замыкании цикла функционирования на всех его одинаковых стадиях. Но эти повторения происходят в силу жёсткой организации взаимодействия частей, а вовсе не в зависимости от внешних условий: последними мы можем манипулировать, как угодно, но вовсе не вызовем этим произвольного нарушения цикла взаимодействий и скачка от первого этапа этого цикла сразу, допустим, к пятому. Повторяемость тут носит направленный характер, а вовсе не обратимый в указанном экспериментальном смысле.

          То же самое можно утверждать и по поводу особенностей повторяемостей, связанных с развитием. К ним в ещё большей мере неприменим экспериментальный метод исследования и обнаружения, ибо в ходе развития объект усложняется и тем самым постоянно изменяются исходные точки последующего движения. Задачи экспериментатора заключаются здесь вовсе не в том, чтобы воссоздать аналогичные условия среды, как при исследовании вещи, а в возвращении самого объекта к прежнему состоянию, что невозможно в силу вышеотмеченной необратимости развития, отсутствия регресса как процесса, обратно направленного в отношении прогресса. Вообще надо понимать, что процесс развития или функционирования — это вовсе не то же, что единичная реакция-действие, и к ним нелепо подходить с одинаковыми мерками. Направленный процесс есть организованная последовательность действий, а отдельное действие есть просто действие, и условия, необходимые для воспроизводства второго, априори должны быть недостаточны для воспроизводства первого. Тем более, что это должны быть не внешние условия, а внутренние, которые на деле никогда не моделировались в эксперименте. Смоделировать их, пожалуй, даже принципиально невозможно, ибо единственный путь тут — воссоздать процесс с самого начала, со становления целого со всеми его (становления) случайностями и нюансами.

          Указанные различия внешних и внутренних закономерностей в отношении экспериментирования далеко не единственны, но я привёл их лишь для примера и этим ограничусь. Ибо моей задачей является рассмотрение не различий, а как раз, напротив, сходств. Все приведённые выше рассуждения преследуют лишь цель защиты главного — самого права обществоведения на существование в качестве науки, познающей пусть специфические (относительно "внешневещных"), но реальные закономерности общественного бытия. Ибо в этом праве ему, увы, отказывают признанные авторитеты современного "естественнонаучного" науковедения.

          Теперь обращусь к конкретному определению повторяемостей (закономерностей), присущих обществу, то есть к раскладыванию их по полочкам соответственно их содержанию, а также степени общности.

          Две главные части теории общества     Закономерности, обнаруживаемые нами в Мире, мы фиксируем в форме суждений и такие суждения называем законами. Закономерности суть феномены реальности (в том числе и нашего мышления как физиологического процесса); законы суть определённые суждения, описывающие эти закономерности, суть феномены нашего сознания. Как уже указывалось много ранее, суждения могут соединяться в аксиоматические системы, теории самого разного толка, соответствующие, во-первых, типу связей, характерных для объекта теории, а во-вторых, степени общности теории и используемых в ней понятий.

          Объект данного теоретического исследования — общество, причём рассматриваемое как целое. Для него характерны, во-первых, функциональные связи частей, закономерности их взаимодействия, а во-вторых, развитие, то есть направленные (закономерные) изменения количества и качества частей и, следовательно, характера их взаимодействий. Тем самым здесь имеются как минимум два объекта познания и возможны две теоретические системы (разумеется, тесно связанные между собой как описывающие разные стороны одного и того же предмета). Первая из них должна представлять собой систему законов стационарного бытия общества, а вторая — систему законов его направленных изменений. Данные теории вкратце и изложены в первой части настоящей работы.

          Уровни теоретического обобщения     Однако помимо содержания, определяемого конкретным (в данном случае — целостным, в отличие от внешневещного) характером объекта, теоретические системы, как отмечалось, могут различаться и рангом, то есть степенью общности. Например, упомянутые две теории представлены выше в качестве конкретизаций на социальном материале неких более общих (философских) теорий целого и развития. Аналогично, и теории стационарного функционирования и развития общества вообще сами являются высшими для данного уровня Бытия обобщениями. Относительно которых возможны свои конкретизации, то есть выходы к более частным и даже особенным подуровням.

          При формировании общих понятий, суждений, а также систем суждений (теорий), естественно, опускаются, остаются за пределами внимания все необщие черты познаваемых объектов. Но при этом данные черты вовсе не исчезают как присущие реальному бытию и, кроме того, сами могут различаться по своей значимости и распространённости, то есть служить основаниями для вторичного, третичного и т.п. обобщений. В рамках всей группы объектов, объединённых их общим сходством, могут быть выделены подгруппы, члены которых сходны между собой более частным образом, а в них, в свою очередь, — подклассы, чьё внутреннее тождество опирается на черты, являющиеся уже частными относительно отмеченных частных и особенными относительно всеобщих, и так далее — вплоть до единичного конкретного бытия в его уникальности.

          Разумеется, все эти частности, особенности и уникальности не "беспричинны"; характерные свойства подгрупп, по которым их члены отождествляются между собой и отличаются от членов других подгрупп, могут быть объяснены силами теорий соответствующих степеней общности. Вопрос заключается не столько в возможности создания таких теорий, сколько в необходимости этого в рамках конкретного исследования. Именно целями последнего определяется тот достаточный уровень конкретизации, выход за пределы которого представляется уже излишеством.

          Достаточный уровень     Целью настоящей работы является объяснение функционирования и развития общества вообще, то есть тех его черт, которые присущи всем без исключения обществам. На этом основании, как может показаться, мне уже достаточно было бы ограничиться изложением, данным в первой части, не опускаясь до рассмотрения тех или иных вторичных общественных группировок, сформированных по более частным признакам. Но частности частностям рознь. Встречаются среди них и такие, что частны лишь по форме, но общи по своему реальному содержанию.

          Сие проистекает из феномена развития. Всеобщность его закономерностей выражается, помимо всего прочего, в определённости его тенденции. То бишь в том, что все общества развиваются в одном направлении и тем самым проходят на своём историческом пути через одни и те же этапы. Тут-то и возникает некий казус. Формально особенности обществ одного стадиального типа частны, не характерны для обществ иных стадий, то есть для всех обществ, имевших и имеющих место быть в истории. Но фактически прохождение через данные этапы — хотя бы потенциально — обязательно для каждого конкретного общества (от таковой планиды его может освободить только гибель), и в этом смысле стадиальные особенности являются всеобщими.

          Как понятно, данный казус обусловлен тем, что развитие как процесс вносит в исследование объектов временные параметры. Если сравнивать их чисто "пространственно", в каком-то едином временном срезе, то, например, общества разных этапов представали бы перед нами только как различные, и тем самым этапы выпадали бы из поля зрения общей теории. Сходства тут обнаруживаются лишь исторически, не совпадая по времени своего бытия так, что одни общества сходны своим настоящим состоянием с прошлым других и с будущим третьих.

          Учитывая это, необходимо включить исследования данных стадиальных особенностей в рамки теории общества вообще. Последняя помимо самых общих закономерностей функционирования и развития должна объяснять также и происхождение и характерные черты отдельных этапов, то есть особых исторических состояний, особых способов функционирования обществ. Таким образом, достаточным для теории уровнем конкретизации является, во-первых, обобщение черт всех обществ вообще, взятых вне конкретных времени и пространства, а во-вторых, обобщение тех стадиальных форм, через которые в своём развитии проходят (хотя бы потенциально) все общества. В рамках такой общей теории будет представлен весь необходимый инструментарий для объяснения истории любого общества. Ибо какое из них мы ни взяли бы, в нём всегда можно будет обнаружить черты, свойственные обществу вообще, а также тому или иному теоретически выявленному этапу его развития.

          Необходимость излишества     Однако, как уже отмечалось, общей теорией в указанном объёме исчерпываются лишь всеобщие черты обществ, в то время как в истории сплошь и рядом встречаются и более частные формы последних, их специфические подгруппы (в частности, например, те, что А.Тойнби именовал "цивилизациями"), не распространяясь уж об уникальности единичного бытия. Все эти особенности также могут быть объектом научного познания и объяснения. Вопрос лишь в нужности этого для целей конкретного исследования.

          Данный вопрос — сугубо конъюнктурный. Заниматься или не заниматься рассмотрением особенностей тех или иных частных групп в работе, посвящённой общим закономерностям, зависит от того, насколько это вынуждено научной обстановкой. Сегодня, к сожалению, она такова, что общая теория общества, на мой взгляд, перегружена ошибками, в немалой степени обусловленными именно тем, что глаза исследователям застят указанные частности.

          С одной стороны, некоторые из последних нередко принимают за всеобщности и возводят в ранг общетеоретических феноменов. Поэтому актуальной является задача критики подобных взглядов, а значит — и объяснения их первоисточников, то есть как раз тех конкретных особенностей исторического развития отдельных обществ, которые послужили материалом для данных ложных обобщений.

          С другой стороны, как отмечалось, всё большую популярность завоёвывают и концепции, абсолютизирующие частные особенности отдельных обществ, то есть также поднимающие их на недосягаемую высоту, но не в смысле приписывания какой-то конкретной частности статуса всеобщности, а в смысле простого тотального дробления истории человечества на множество бессвязных частей, на массу якобы отдельных ручейков и речушек, несводимых к единому потоку. Сие также понуждает к анализу данных особых течений. Необходимо показать, что все они, несмотря на их внешние поверхностные несходства (разветвления и завихрения), всё-таки представляют собою лишь фрагменты единого потока, направленные в одну сторону общим рельефом местности и сжатые в границах одних и тех же берегов.

          2. Основные качественные различия скоплений: типы исходных форм

          Первоначальные скопления — социумы как зачаточные целые     Повторение — мать учения. Для связности и для лучшего понимания последующего (а также и предшествующего) текста повторю вкратце основные моменты вышеизложенного — касательно к проблеме становления целых-социумов.

          Предпосылкой запуска и базой протекания любого процесса становления является образование и сохранение в течение достаточного времени некоего скопления однородно-разнородных вещей. В результате такого сохранения данные вещи превращаются в основную среду друг для друга и начинают взаимно приспосабливаться, деформироваться, всё больше преобразуясь в тесно сплочённую совокупность взаимозависимых частей, не способных уже в своей частичной форме ни возникнуть, ни существовать вне совокупности, становящейся тем самым целостностью.

          Вот и социум всегда формировался лишь там, где прежде образовывалось некое стабильное скопление людей. Для наших древнейших предков факторами, обусловившими такие скопления, стали: на первых порах — потребность стадной защиты от хищников в условиях саванного образа жизни, а затем — коллективный характер охоты на крупных животных как основного на протяжении многих тысячелетий способа жизнеобеспечения. Возникшие на этой базе скопления архантропов постепенно превратились в особым образом организованные структуры — стада и классические роды, а сами составлявшие их индивиды, соответственно, в людей. Бытие которых стало обусловленным бытием социума (хотя бы уже в том смысле, что дитя хомо от рождения обладает лишь особого рода потенциалом, но стать актуально сапиенсом может лишь в результате процесса социализации. Целое необходимо в качестве творца, в ходе своего воспроизводства активно формирующего части из подручного внешнего материала) и наоборот.

          Это последнее обстоятельство привело к важным последствиям. Первоначальные социумы, возникнув либо как реакция на угрозы среды, либо как средство обеспечения непосредственного воспроизводства, в дальнейшем развили в самих себе некоторые внутренние основания своего единства. В стаде они были, конечно, ещё слабы, да к тому же и практически не обнаружили себя в истории в связи с его относительно благополучной судьбой: плавным преобразованием в ещё большую новую целостность — классический род. Но на долю последнего, как известно, выпала менее завидная участь: с вымиранием крупных животных разрушилась его непосредственная материальная база.

          Однако это не повлекло за собой сопутствующей гибели данного социума. Тут-то и выявилось, что последний сформировался уже в нечто большее, чем простая колония, — в протоцелое. Люди не отступили полностью с достигнутых рубежей. Хотя реальная жизнь во многом изменилась (главное — в корне индивидуализировался конкретный процесс жизнеобеспечения) и большие коллективы в большинстве регионов планеты в той или иной мере распались на малые бродячие группы, но даже и в этих неблагоприятных условиях род продолжал существовать как социокультурная целостность — в умах и традициях людей, в их брачных, идеологических и даже некоторых экономических связях: взаимопомощи, совместном пользовании территорией и т.п. Поддержание такой общности было необходимо для самосохранения вида; во всяком случае, в качестве людей выжили лишь те популяции, которые практиковали социализацию, а все прочие, если они вообще имелись, деградировали и вымерли.

          Обратная инерция     Этот факт демонстрирует важнейшее свойство целого: последнее не исчезает в одночасье с гибелью того фундамента, на котором оно сложилось, но имеет вторую линию обороны в лице своих частей, вынужденно переходящих на обособленное существование (здесь имеется, видимо, нечто родственное предположенным во второй части работы консервации и сохранению физиологических достижений питекантропов в генофонде неандертальцев). Данные части сами суть вещи и целые, определённым образом деформированные под воздействием бытия в рамках высшей целостности, и они обладают своим запасом инертности, сопротивляемости обратным деформациям. Эта сопротивляемость выражается в том, что, даже будучи размежёванными, части стараются обеспечить своё воспроизводство по заданной программе, во имя чего реанимируют в нужной степени и исходную целостность. Прежде целое активно формировало части по всем параметрам, теперь же уже сами части обратным образом активно восстанавливают целое хотя бы в тех фрагментах, которые были необходимы для их (частей) регенерации. Ибо попятного пути в развитии нет: наряду с преимуществами совместного бытия вещи-части приобретают и индивидуальные недостатки; отказаться от сохранения компенсирующих последние преимуществ — значит остаться наедине лишь с данными недостатками и погибнуть.

          Разумеется, поддержание связей частей возможно лишь в той мере, в какой эти связи способны реализоваться. Например, бродячие группы охотников старались не разбредаться дальше определённых границ, за которыми они потеряли бы уже всякие контакты с сородичами. Более того, периодически в определённые сезоны они сходились в одно место, устраивали совместные лагеря, и именно в этих лагерях происходили прежде всего процессы интенсивной социализации молодёжи. Здесь восстанавливалась актуально пространственная локальность социумов.

          Данные социумы представляли собой целые с весьма растянутыми каналами связей, с утерянными частично функциями, но всё-таки сохранявшиеся в качестве таковых. Естественно, поддержание их бытия полностью зависело от разрешающих способностей природной среды. Когда последняя была крайне неблагоприятна и вынуждала к обрыву контактов, социум исчезал вовсе и люди деградировали. В противоположном случае, напротив, они умудрялись порой поддерживать своё общежитие и его традиционные формы даже в почти неизменном виде.

          Таким образом, если для возникновения целого требуется значительная стабильная скученность, созданная определённой потребностью, то для его сохранения достаточны более простые условия. Целое, коли уж оно возникло, в дальнейшем может существовать, во-первых, и после отмирания породившей его потребности (хотя бы уже потому, что для своих частей потребностью становится оно само), во-вторых, — в гораздо более разреженном состоянии (до той степени, которую позволяет установить используемый тип связи как предел своего сохранения: ведь всякое взаимодействие существует лишь в определённых пространственных и пр. параметрах), но, естественно, не в полном виде, ибо бытие частей становится тут взаимозависимым лишь частично: в поддержании той формы, которую они приобрели в рамках целого. Я назвал бы это явление обратной инерцией частей.

          Эта инерция есть всеобщий феномен и она, повторяю, способствовала повсеместному сохранению элементов классического рода (несмотря на разрушение его материальной базы) даже в весьма неблагоприятных условиях среды. Но далеко не везде они были одинаково экстремальными, а то и вообще неблагоприятными. Соответственно, и степень выживания рода в разных условиях была различной.

          Соотношение теории и практики: необходимая оговорка     В соответствующей части данного исследования, посвящённой первобытным социумам, развитие событий я представил так, что разрушение генетической базы классического рода (коллективной охоты на крупных животных) привело и к распаду этого социума на мелкие бродячие группы охотников и собирателей. Но я уже тогда предупреждал читателя, что это — лишь наиболее удобный для анализа вариант, своего рода чистая теория, логика, оперирующая абстрактными (идеализированными) фактами подобно тому, как экспериментальные науки помещают объекты своих опытов в стандартную среду лаборатории. Всеми уважаемые законы физики, химии и иже с ними описывают не что иное, как свойства и поведение точечных частиц, тел, идеальных газов, чистых веществ в искусственно упрощённых условиях. Но за стенами лабораторий и вне рамок формул кипит живое бытие, которое, конечно, по большому счёту подчиняется установленным теорией закономерностям, но при всём том намного богаче случайными факторами влияний: примесями, помехами и пр. Вот и моё изложение отражало в первую очередь своего рода логическое направление движения человечества, представляло собой очищенный его вариант. Но в исторической практике нетрудно встретить и множество частных вариаций, обусловленных тем или иным конкретным сочетанием внешних условий бытия ("помех") и внутренних особенностей ("примесей") социумов. В настоящей части исследуются именно такие вариации.

          Влияние природных условий: крайние варианты     Итак, процесс разложения классического рода в разных природных регионах протекал различно. Это обусловливалось, например, тем, насколько данные регионы были богаты животной и растительной пищей, насколько плодородными были их почвы, благоприятным климат и др. Сие определяло возможную плотность населения, влияло на способность людей к поддержанию тесных контактов, то есть к сохранению традиционных коллективных форм жизни. Там, где эта способность была высокой, люди продолжали жить преимущественно большими группами, родовыми социумами. Консерватизм целого давал о себе знать в полной мере.

          Конечно, практическая индивидуализация способа жизнеобеспечения и здесь вела к постепенному обособлению личности, отдельных семей-домохозяйств, вызреванию представлений о родстве и т.п. Но всё это происходило замедленно, под давлением классического менталитета, при господстве родовых институтов и традиций, упорно воспроизводимых и поддерживаемых самим сохранявшимся практическим бытиём коллектива.

          Обратным образом, там, где неблагоприятная среда вынуждала людей к значительному рассредоточению, род на деле переставал существовать как практическое целое. Индивидуальное начало получало тут большую свободу для развития. Сохранение родовой ментальности и институтов было затруднено: они быстро превращались лишь в элементы идеологии, в атрибутику, теряя функции реальных регуляторов общественной жизни. Социум распадался на множество отдельных малых семей-домохозяйств, связанных друг с другом лишь самыми поверхностными отношениями и, в основном, автономных в своём воспроизводстве.

          Таким образом, в одних местах новое (связанное с индивидуализацией хозяйствования, а затем и со становлением управления-власти) вызревало в тесных объятиях старого и вынуждено было преодолевать его сопротивление, бороться с консерватизмом работающих живых классических традиций, юлить, приспосабливаться, мимикрировать. В других же местах новое росло на хорошо расчищенной почве и по крайней мере с этой стороны — при отсутствии заглушающей старой растительности — не испытывало никаких помех.

          Развитие родственных связей в качестве господствующих социальных отношений     Вместе с тем обращаю внимание читателя на то, что использованным выше термином "новое" я объединил все вновь становившиеся социальные институты и отношения людей лишь по признаку их чуждости классическому роду, то есть по признаку их непринадлежности к числу его собственных, если можно так выразиться, "старых" институтов и отношений. Но сами по себе эти феномены, конечно, различались между собой — в частности, в том немаловажном смысле, что для развития каждого из них требовались различные условия. Чему-то благоприятствовало, допустим, полное разложение рода, чему-то — его частичное сохранение.

          Например, для индивидуализации хозяйствования оптимальной являлась такая ситуация, при которой невозможным было поддержание родового коллективизма; данное новое расцветало пышнее всего при радикальном выкорчёвывании остатков древних социумов, то есть в относительно неблагоприятной среде обитания. Однако имелись и такие новые отношения и институты, для коих подобная расчистка территории была даже вредна. Для их процветания требовались иные условия, при отсутствии которых они давали преимущественно лишь чахлые и редкие ростки.

          Последнее относится прежде всего к развитию родственных отношений. Во второй части настоящей работы, описывая особенности родственного рода, я представил его в качестве прямого наследника классического рода, в виде мощного и цветущего организма. Мне важно было исследовать особенности родства как типа отношений людей и, соответственно, особенности основанных на нём социальных структур. Но на самом деле подобные структуры в истории наследовали роду вовсе не в обязательном порядке, то есть родство далеко не всегда развивалось до статуса господствовавшего типа социальных отношений. Для этого требовались особые условия и прежде всего сохранение некоторой преемственности в бытии первобытных людей. Там, где имелось мощное развитие родства, родственный род вытеснял классический не так, как один газ — другой, а так, как одна величина температуры одного и того же газа — другую её величину, то есть — при обязательном сохранении в наличии самого данного газа.

          Для того чтобы родство утвердилось в качестве нового (и главного) типа социоустроительной связи людей, пустив пышные побеги в виде разветвлённых родственных групп, необходимы были, как минимум, два условия. Первое: чтобы сами социальные связи (то есть социумы) вообще существовали как таковые (ведь при отсутствии скоплений никаких связей не было, а значит, не было и почвы для развития: родства или чего-то другого как формы этих связей). Второе: чтобы почва для становления и разрастания родственных отношений была относительно свободна.

          Повторяю, в крайнем случае практически полностью распавшегося (в силу неблагоприятных природных условий) классического рода легко и быстро возникали прочные малые семьи как основные самостоятельные воспроизводственные ячейки; сохранявшийся в качестве лишь идеологического и социализирующего фактора (в различных общих культах, брачных и прочих обычаях) род постепенно перекрашивался в родственный, но его роль оставалась чисто поверхностной. Позднее, когда образовывалось новое скопление, оно соединяло именно малые семьи, не связанные ни родственными связями, ни общностью хозяйственной жизни, ни, тем более, родовой коллективистской общностью. В этом случае с исчезновением родовой социальности исчезала и социальность вообще. Малая семья оставалась малой из-за отсутствия базы для её разрастания.

          В противоположном случае — при сохранении классического рода — сохранялась и социальность, но малая семья также не развивалась в линидж, ибо не имела реальной хозяйственной самостоятельности и как родственная группа оставалась малой по причине её отторжения господствовавшими родовыми отношениями.

          В обоих случаях потенциал родственных связей был не востребован социально: в первом — из-за немощи социума вообще, во втором — из-за его мощи, но базирующейся на другом, конкурирующем фундаменте.

          Таким образом, во всём нужна мера: недосолишь — плохо и пересолишь — плохо. Наилучшие результаты в смысле развития родственных связей получались в том случае, когда и социум в немалой степени сохранялся, и самостоятельность отдельных домохозяйств была значительной. То есть при полном хозяйственном распаде классического рода, но стабильном бытии его в качестве социально-практикующей общности. Что возможно было лишь при поддержании тесных контактов людей, при близости мест обитания воспроизводственных ячеек, при возможности существования больших коллективов. Всё это могло реализоваться только в относительно неплохих природных условиях.

          В этом случае старая форма социальности сменялась новой, — как одна температура газа — другой (тогда как в крайних случаях или образовывался вакуум, или не менялось вообще ничего). Классический род постепенно перелицовывался в родственный. Причём не как виртуальный, а как вполне реальный, значимый институт, способный послужить базой дальнейшего социального развития.

          Так что всё здесь упиралось в степень распада-сохранения рода и, соответственно, обособленности-связанности хозяйственно-родственных групп. От этого зависела социальная роль родственных связей и уровень их развития. Эту зависимость можно при желании выразить в форме графика. В котором крайние точки распада и сохранения рода, обособленности и связанности семей будут давать минимум, а средние их значения — максимум развития родственных отношений.

          Поскольку развитие родственных связей в качестве значимого социального фактора (то есть как мощной и разветвлённой системы) зависело от известной сохранности родовых отношений, данные родственные связи должны были иметь весьма архаический характер, то есть являться во многом лишь перелицованными на родственный лад родовыми порядками.

          Родственные организмы, сформировавшиеся путём преобразования классических родов и использовавшие родственные отношения в качестве формы определявших общественную организацию социальных связей, я буду называть в дальнейшем первичными (или ранними) родственными родами (группами).

          Развитие родственных связей в качестве подчинённых социальных отношений     Однако вышеописанный путь образования более обширных, чем малая семья, родственных групп был не единственным. Формирование таковых могло происходить (и зачастую происходило) и в относительно неблагоприятных природных условиях, а следовательно, при полном практическом распаде классических родов и соответствующем постепенном отмирании характерных для них коллективистских традиций. В подобных обстоятельствах, ввиду суперобособленного существования производителей (поначалу вынужденного, а затем и становившегося привычным, то бишь традиционным, менталитетным), на роль основного социального организма в остаточных родоплеменных сообществах выдвигалась малая семья-домохозяйство. Разумеется, сие происходило не враз, а на протяжении тысячелетий — при длительном поддержании стабильности указанных условий бытия людей.

          Но данные условия со временем всё-таки изменялись, что было связано прежде всего с развитием способа жизнеобеспечения. На каком-то этапе этого развития возникала возможность (и, отчасти, необходимость) разрастания малых семей в большие и далее. Оная возможность и реализовывалась повсеместно в силу действия целого ряда причин.

          В их числе можно указать прежде всего на биологические основы родства, то есть на естественность и обязательность практики родственных связей ближайших родственников — отца и сына. Эта связь легко могла быть расширена на отца отца (деда) и сына сына (внука) в силу наличия между ними весьма значимого посредствующего звена в лице сына-отца, равным образом принадлежащего и к той, и к другой паре субъектов естественных взаимоотношений. Простое осознание феномена родства как реального при отсутствии помех для его развития со стороны социальной традиции уже приводило к его упрочению в некоторых более широких (относительно малой семьи) рамках.

          С другой стороны, основные члены малой семьи — отец с сыновьями — вели общее хозяйство, и последнее по самим принципам организации данной ячейки должно было оставаться совместным (при материальной возможности этого) вплоть до смерти указанного отца (как именно его домохозяйство). Но тем самым в сей хозяйственно-родственный коллектив со временем могли включаться и по возможности включались и дети сыновей, то есть третье поколение потомков его главы (для четвёртого колена, понятно, это было уже затруднительно по чисто биологическим показаниям: редкий дед доживал до рождения и, тем более, взросления правнуков, то есть до формального и реального статуса прадеда).

          Таким образом, и с биологической, и с хозяйственной сторон априори имелась некоторая естественная близость трёхпоколенной группы родственников. При невозможности практической реализации этой близости она существовала лишь виртуально, внехозяйственно, потенциально, но тяготела к актуализации в едином бытии — в особенности при наличии дополнительно способствовавших этому условий. Последние подразделялись на те, что определяли возможность совместного бытия (тут прежде всего была важна вышеупомянутая эффективность способа жизнеобеспечения), и на те, что обусловливали его необходимость.

          Данная необходимость задавалась, во-первых, экономическими обстоятельствами, то есть потребностями кооперации большого числа людей при осуществлении тех или иных трудовых операций, а во-вторых и в главных, — нуждами защиты от угроз внешней, если так можно выразится, политической среды, то есть тут требовалось расширение масштабов взаимоподдержки индивидов, естественно, осуществлявшейся на родственной основе (недаром важнейшей функцией поздних родственных родов являлась кровная месть).

          Благодаря всему этому малые семьи и разрастались до масштабов больших (трёхпоколенных) и даже в более обширные родственные образования, выходившие за пределы хозяйствующей ячейки (правда, преимущественно, не далее четвёртого колена). При этом подчёркиваю, что становление и бытие указанных групп осуществлялось не в рамках каких-то прочных социумов, то есть носило общественно незначимый характер. Оно было значимо только для самих данных групп: родство реализовало себя в качестве принципа структурирования лишь в их узких рамках. В силу чего данный принцип родственной связи не распространялся на всю обнимавшую данные родственные группы остаточную родоплеменную общность, которая конституировалась по иным основаниям. Понятно, что при ограниченной лишь низовыми ячейками социальной применимости и значимости родственных отношений, последние не развивались столь бурно и мощно, как в случае их господствующей социообразующей роли.

          Подобные образования, выросшие непосредственно путём разрастания малых семей и отличавшиеся ограниченной узкогрупповой социальной ролью родства, можно назвать вторичными (или поздними) родственными родами (группами).

          Резюме     Таким образом заключаю, что становление новых скоплений и, в итоге, бюрократических обществ происходило в истории на базе трёх основных (и энного числа пограничных) форм. Каждой из них соответствовали свои типы исходных элементов — неоклассическая родовая община (отличавшаяся от классической частичной индивидуализацией хозяйствования), линидж и малая семья, — а также и типы господствовавших внутри них связей людей — родовой, родственный, соседский. Какая из этих форм оказывалась базовой в том или ином случае, определялось внешними условиями бытия конкретных этносов и в первую очередь — природно-географическими особенностями мест их обитания.

          Для запуска процессов "потестаризации" и бюрократизации содержательно необходимо было лишь одно: возникновение больших и сложных скоплений. Из каких ячеек образовывались эти скопления и какие отношения они практиковали внутри себя — имело лишь формальное значение. Указанные процессы брали на вооружение то, что находили в конкретной действительности, используя имевшиеся институты и традиции в своих жёстко определённых их (процессов) содержанием целях. Но особенности этих институтов и традиций общежития сказывались, в свою очередь, на путях становления бюрократических обществ, а также и на формах последних как конечных результатов данного становления. Эти влияния мне и предстоит проследить в дальнейшем.

          Однако уже заранее можно вывести одну закономерность: более архаичными в социальном плане являлись общества, складывавшиеся в наиболее благоприятных для жизни людей регионах.

          3. Различия условий и причин образования скоплений

          Разрешительные условия образования скоплений     Помимо особенностей элементов скоплений значение имели и различия условий и причин, благодаря которым они образовывались. Эти условия и причины и их последствия следует рассмотреть специально (общее соотношение условий и причин таково, что первые суть возможности реализации феноменов, а вторые — необходимости, то бишь обстоятельства, жёстко обусловливающие актуализацию этих возможностей).

          Сначала, разумеется, следует остановиться на условиях, выделив в их числе два основных типа. Наличие одних из них являлось обязательным (разрешительным), а других — желательным (повышающим вероятность осуществления) для образования скоплений. В числе указанных двух типов условий наиболее важными являлись, конечно, первые (разрешительные), ибо при их отсутствии о каких-либо скоплениях просто нельзя было бы и вести речь (независимо от того, имелась в них нужда или нет).

          Итак, скопления людей прежде всего должны были быть возможными. Что для этого было нужно? Главным образом (если исключить такой тривиальный фактор, как само наличие необходимого числа представителей вида "хомо сапиенс"), чтобы окружающая среда позволяла людям жить совместно, рядом, то есть продуцировала достаточный объём их пропитания. В общем выражении возможность скученного проживания определялась продуктивностью региона проживания. Эта величина, как понятно, была различной в пространстве и переменной во времени. Во-первых, один регион отличался от другого по своему естественному потенциалу — отчего возможности образования скоплений в них были неравны. Во-вторых, продуктивность как чисто природный показатель подпиралась и дополнялась производительностью труда как показателем технологическим.

          Таким образом, с совершенствованием орудий труда и технологий жизнеобеспечения (в первую очередь, производственных, ибо присвоение, как отмечалось много выше, гораздо менее способно к совершенствованию) повсеместно повышалась и возможность образования скоплений. Критический рубеж, за которым такая возможность появлялась, выражавшийся в выходе продукции на единицу территории, преодолевался или за счёт природных условий, или за счёт развития технологий, а точнее, достигался конкретным соотношением этих двух параметров. Отсюда проистекала существенная роль производства как одного из разрешительных (наряду с естественной продуктивностью) условий для образования скоплений. Во многих регионах соответствующие предпосылки создал именно переход к земледелию.

          Благоприятствующие условия образования скоплений     К числу менее важных относились условия, сами по себе не обязательные, но благоприятствующие образованию скоплений. Их отсутствие было не смертельным, их наличие логически не требовалось, но тем не менее являлось фактором, повышающим вероятность свершения данного события, и подчас весьма кардинально.

          В этом плане можно указать, во-первых, на неоднократно уже упоминавшуюся оседлость, обусловленную прежде всего технологией земледелия. Оседлость способствовала постепенному повышению плотности населения на локальных территориях, причинами чего явились разные обстоятельства, которые будут указаны ниже.

          Во-вторых, благоприятствующей бытию скоплений предпосылкой было сохранение в ряде областей родовых общин и сильной традиционной ментальности. В этих условиях имело место, собственно, даже не столько образование новых скоплений, сколько выживание и разрастание старых. Тут не было прямой нужды в скученном проживании (она умерла вместе с вымиранием крупных животных), как не было и обязательности родового коллективизма для бытия скоплений (последние могли возникать и на иной почве), но сам по себе этот коллективизм просто существовал местами де-факто и тем самым неизбежно играл свою положительную роль в исследуемом процессе.

          В-третьих, в том же ряду обнаруживается и характер локализации благоприятной природно-географической среды или, выражаясь более общо, — степень распространённости продуктивных территорий. При этом вероятность образования скоплений являлась тем большей, чем ограниченнее была данная локализация и меньше распространённость. Конкретно: там, где плодородных земель было мало и они, соответственно, были расположены "точечно", перемежаясь с большими массивами, допустим, пустынь или болот, закономерным было стекание населения в данные благоприятные для производства (или присвоения) места, его концентрация, относительно скачкообразный рост плотности и величины скоплений.

          Естественные и социальные причины образования скоплений     Все вышеперечисленные факторы, повторяю, обеспечивали лишь условия (возможности) для реализации скученности, но ещё не порождали её. В роли причин тут выступали, в основном, целенаправленные действия самих людей. Я написал: "в основном", потому как имелась по крайней мере и одна фундаментальная причина, носившая исключительно объективный характер. Речь идёт о естественном приросте численности наших предков. Этот биологический процесс, конечно, абсолютно повышал заселённость Земли, а при прочной оседлости — и конкретных локальных областей. Однако ведущую роль в истории в этом отношении сыграла именно собственная человеческая активность.

          В подавляющем большинстве случаев образование скоплений людей происходило не в ходе их простого биологического размножения, а как необходимое, в той или иной мере вынужденное их соединение. В древнейшие периоды оно вызывалось сначала потребностью защиты от хищников, затем — характером способа жизнеобеспечения, нуждами коллективной охоты на крупных животных. А какие мотивы побуждали наших предков к сплочению в позднейшую эпоху?

          Тут можно выделить факторы трёх основных типов: социальные, экономические и политические. Нас всегда сбивает в кучу или социальная, или экономическая, или политическая нужда.

          Социальное тяготение людей друг к другу прежде всего связано с их общей человеческой природой, с их взаимозависимым (и не только в узком экономическом, но и в широком воспроизводственном, социализирующем, "человекообразующем" смысле) частичным положением. Но в рассматриваемом случае это тяготение порой принимало и более радикальные формы, связанные с господством коллективистского родового менталитета. В описанных выше условиях выживания родовых общин данный менталитет выступал в роли мощного охранительного фактора, формируя ценностные и прочие жизненные установки масс и, соответственно, направляя их действия в сторону поддержания и упрочения традиционной сплочённости. Пока преобладала такая ментальность — не страшны были даже возможные временные распадения практических коллективов: при подходящих обстоятельствах они вновь легко и быстро восстанавливались по хранимым в памяти поколений священным образцам.

          Экономические причины образования скоплений     В числе экономических причин образования конкретных скоплений можно перечислить следующие.

          Во-первых, реальный коллективизм практикуемого отдельными социумами процесса производства (или присвоения), обусловленный уже не пережиточной родовой социальностью, а собственной технологией способа жизнеобеспечения. Сущность этого фактора показывает пример охоты на крупных животных. Как отмечалось, в глобальном плане производство (и присвоение) данной эпохи носило индивидуальный характер. Но в ряде случаев производственные процессы существенно зависели от совместного труда людей — при расчистке территорий под пашни, рытье каналов и тому подобных операциях. Значение и масштабы этого потребного коллективного труда могли быть различны, порождая и разные формы связанных с ним объединений (по величине, прочности, то есть степени организованности и пр.).

          Во-вторых, закон экономии усилий, обусловливающий стремление людей к "лёгкой жизни". Данный фактор срабатывал, обеспечивая образование скоплений, при наличии вышеописанного условия "точечной" локализации благоприятных для проживания человека областей. Именно благодаря его действию закономерным было стекание масс в такие области и быстрое возрастание их заселённости (при этом надо отметить, что термин "благоприятность" в данном контексте следует понимать двояко: оная носила как первичный, так и вторичный характер. Если первоначально благоприятность определялась только земледельческой продуктивностью конкретных регионов, то со временем, с общим экономическим развитием человечества, немалое значение стало иметь и положение в системе сложившихся мировых экономических связей, то есть местопребывание на скрещениях торговых путей, богатство местности теми или иными полезными ископаемыми и пр. Соответственно, стоит различать первичные и вторичные экономические скопления).

          Указанные причины обусловливали (в отличие от социальных) не простое поддержание или восстановление традиционного коллективизма, но уже и образование совершенно новых скоплений, на иной базе, так сказать, с нуля. Правда, для первичных экономических скоплений — больше в теории, чем на практике, ибо в данном случае социальные причины нередко действовали "на паях" с экономическими, особенно, со второй из них: ведь локально благоприятные (в первичном, земледельческом, смысле) зоны являлись не только локальными, но и благоприятными, а следовательно, именно в них преимущественно и выживали родовые общины. Соответственно, скопления, возникавшие под воздействием данного причинного тандема можно определить как социально-экономические.

          С другой стороны, там, где не было экономических оснований к сплочению — то есть там, где коллективный труд играл незначительную роль, где на обширных пространствах продуктивность производства (или присвоения) была везде практически одинаковой (имеется в виду, конечно, лишь такой уровень продуктивности, который разрешал скученное проживание вообще), где, наконец, отсутствовали также и рыночные возмущения однородной среды, — там образование скоплений и становление социумов задерживались: население тяготело к равномерному рассредоточению, не происходило резких скачков плотности в отдельных местах. В таких регионах становление скоплений, потестарных, а затем и политических структур шло лишь с биологически обусловленным ростом населения, то есть с общим повышением его плотности на обширных территориях, отчего данный процесс становления запускался по времени значительно позже, а по форме — протекал по несколько изменённому сценарию.

          Политические причины образования скоплений     Суть дела состояла в том, что при достижении известной плотности населения, пусть ещё и не дотягивавшей до "скопленческих" кондиций, она уже оказывалась обычно критической в ином смысле: в плане учащения различных внешних контактов соседствовавших этносов. Очень часто эти контакты принимали характер военных столкновений, борьбы за территории, торговые пути и просто за политическое доминирование в регионе; в самом простом и распространённом варианте они сводились к взаимным грабительским набегам.

          В силу этого возникала совершенно другая необходимость в сплочении: в целях совместной защиты от внешних политических угроз. Особенно остро и рано эта угроза обнаруживалась в окружении уже сложившихся государств. Их собственная агрессия была самым значительным фактором, понуждавшим окрестные этносы к консолидации сил для её отражения. Люди вынуждены были жить скученно уже не из-за особенностей природной среды, а по показаниям среды политической (разумеется, этот вариант проходил лишь тогда, когда само скученное проживание опять же дозволялось природными условиями, иначе скопления были попросту невозможны).

          В этом случае люди селились обычно в пределах или вокруг некоего общего укреплённого центра, цитадели, где укрывались в минуту опасности. Совместность проживания также вела к образованию особого потестарного единства, своеобразной общины, в которой сравнительно большее значение имели военные и меньшее — хозяйственные функции власти. Скопления этого рода я назвал бы политическими.

          Различия социально-экономических и политических скоплений     Невооружённым глазом видно, что различия целей образования скоплений представляли собой не что иное, как различия проблем, которые решались посредством этого. Сие изначально определяло те функции, вокруг исполнения которых прежде всего и вращалась совместная жизнь сплотившихся людей. Социально-экономические скопления больше были озабочены упорядочением хозяйственной и вообще своей внутренней жизни, а политические — организацией отпора внешним врагам. В то же время само существование скоплений и во втором случае выдвигало на авансцену проблему регулирования внутренних социальных взаимоотношений, что равным образом вело к вызреванию потестарной, а затем и политической администрации. Просто в первом случае общественную власть сосредоточивали в своих руках хозяйственные, а во втором — военные вожди. И сама организация управления получала определённую окраску.

          Другим существенным моментом являлось то, что социально-экономические скопления, во-первых, были в своих регионах априори древнее политических (ведь для возникновения последних необходимым являлось уже само бытие первых как важнейшего стимула), а во-вторых, они развивались в более благоприятных природных условиях (что и обусловило, в основном, их первичность). Из всего этого следовало, что социально-экономические скопления были и более архаичными, чем политические. К ним, прежде всего, как уже отмечено, относился тот вариант, при котором исходным материалом новых скоплений выступали сохранившиеся неоклассические родовые общины, при коем, далее, традиционные связи мешали развитию родственных, а технологический индивидуализм процесса охоты или производства резко ограничивался коллективистскими обычаями распределения добытого и произведённого и тому подобными пережитками.

          Политические же скопления в большей степени имели своими элементами разрозненных производителей, которых сбивала в кучу лишь внешняя опасность. В этом случае развитие потестарных общин шло чаще всего на базе отдельных хозяйственно-родственных групп, малых семей. Конечно, у этносов, непосредственно соседствовавших с древнейшими социально-экономическими скоплениями и близких им по степени сохранности родовых порядков, политические скопления, спровоцированные данным соседством, могли образовываться и на более примитивной базе; равно как и чисто первичные экономические скопления в изолированных регионах могли возникать с естественным ростом плотности равномерно рассредоточенного населения путём постепенного сплочения уже не родовых, а родственных групп (классическим примером чего является, по-видимому, Китай). Возможно, эти варианты были даже не менее распространены, но в историографии больше засветились именно указанные социально-экономический и политический образцы, ставшие основами древнейших ближневосточных и античных цивилизаций.

          Вынужденные политические объединения при невозможности образования скоплений     Наконец, своенравная и прямо-таки неистощимая в своих выдумках история подсунула исследователям и некий ублюдочный вариант становления обществ, в котором все процессы шли через пень-колоду, и факты оказались поставлены с ног на голову. Суть этого варианта заключалась в вызревании вышеотмеченной политической необходимости в защите от внешних угроз при отсутствии природных показаний к скоплениям. Разумеется, тут достигалась известная пониженная планка плотности населения, обеспечивавшая ту мощность контактов, которая, во-первых, порождала саму постоянную напряжённость отношений с соседями, а во-вторых, позволяла достичь хотя бы политического объединения для решения совместных завоевательных или оборонительных задач. Но эта планка была настолько низка, что люди не имели возможности селиться вместе, создавать укреплённые центры в пределах досягаемости каждого домохозяйства (чтобы при вести об угрозе любой производитель мог бы оперативно укрыться в крепости вместе со своими близкими и скарбом).

          В результате политическая консолидация этносов происходила тут вне и помимо образования каких-либо скоплений собственно населения. Видимыми подобиями таковых являлись только центральные ставки политических вождей, достигавшие значительной населённости за счёт подвоза материальных благ, собираемых как подати с рассеянных по большим территориям производителей. Но это были именно видимости, а не скопления, ибо в них вовсе не шли вышеописанные процессы становления целого, общества. Социальное расслоение на управленцев и управляемых здесь происходило задолго до появления подобных "скоплений"-ставок, и само это их появление служило уже свидетельством его завершения. Сие был конечный этап процесса, для которого возникновение реального скопления должно было бы послужить лишь началом. Исходной точкой становления нового социума тут являлись не те или иные скопления, но политические союзы, а процесс становления сводился к превращению этих союзов в суперполитические государства.

          В целом, данные чисто политические союзы и государства вырастали вовсе не на почве совместного проживания людей и решали прежде всего не задачи регулирования этого проживания. Хотя постепенно здешняя политическая власть сосредоточивала в своих руках и некоторые необходимые административно-судебные функции, в первую очередь, связанные, конечно, с фискальными нуждами. Такие суперполитические объединения-государства отличались от социально-экономических и даже нормальных политических скоплений и выросших из них социумов-государств большей разреженностью, меньшей цельностью, внешним характером происхождения и бедностью функций власти, поздними сроками образования и т.п.

          Поэтому само появление в поле нашего зрения подобных феноменов есть не столько теоретический, сколько практический факт, обусловленный ограниченностью Земли. При условии свободного расселения все этносы прежде должны были бы дойти до такого уровня развития производства, который позволил бы совместное кучное проживание, образование естественных скоплений. (Протекание процесса бюрократизации и становление государств при низкой плотности населения, то бишь при отсутствии скоплений, в чём-то подобно закипанию воды в горах. В нормальных условиях она, как известно, закипает при ста градусах Цельсия, но при понижении давления — при более низкой температуре; в обоих случаях образуется кипяток, однако, во втором — неполноценный: кашу в нём уже не сваришь).

          Соотношение политических скоплений и политических союзов     Как отмечено выше, политические союзы возникали там, где в них имелась нужда, но для образования скоплений не было возможности. Там, где такая возможность присутствовала, политические союзы были маловероятны, хотя ещё и возможны, но политические государства как итог их деформаций оказывались невозможны напрочь. Почему это так?

          Политические скопления, как и политические союзы, образовывались ввиду наличия внешних угроз. Но наличие внешних угроз порождало, в первую очередь (если имелась такая возможность) именно скопления, сплочения людей в рамках огороженных поселений, крепостей и пр., и только во вторую (если отсутствовала возможность скученного проживания) — вело к чисто политическому объединению сил разрозненных производителей.

          Тут неинтересен, разумеется, второй случай, когда не было возможности для скоплений, ведь тут не было и никакого их соотношения с политическими союзами и государствами. Реально интересен лишь случай первый, когда возможны были и скопления, и союзы, но невозможны суперполитические государства. Понятно, что в этом случае скопления всегда предшествовали союзам, как первый шаг всегда предшествует второму, простое — сложному. Но тем самым эти союзы в данных условиях всегда являлись вторичными образованиями, то есть политическими объединениями уже сложившихся до того отдельных социумов, потестарных общин. Там же, где имелись потестарные общины как субъекты политики, их союзы никак не могли развиться в чисто политические государства в вышеописанном виде. Потому что эти общины сами представляли собой зародыши государств (а то и полные государства) и становление политической власти над ними не могло быть естественным процессом, а могло происходить только в ходе ожесточённой борьбы. Собственно суперполитическое государство вызревало из союза при сохраняемом единстве интересов народа и власти. Союз же потестарных общин в своём перерождении в сверхгосударство должен был умереть как добровольный и стать насильственным. То есть общины должны были утратить свои потестарные функции, свою политическую самостоятельность, что противоречило их интересам и не могло не вызывать сопротивления. В результате на развалинах данных социумов складывались совсем иные империи, чем в случае суперполитических государств.

* * *

Таким образом, различия условий и причин (целей) образования скоплений, пребывая в тёплой компании с различиями их исходных состояний, дополнительно обусловливали специфику процессов становления обществ и их конечных форм.

          4. Роль плотности и величины скоплений

          Количественные параметры скоплений     Описанные выше факторы влияния по своему типу суть качественные и целевые. Теперь логично обратиться и к рассмотрению значения количественных характеристик исходных скоплений. Таковыми являлись их плотность и величина. Само собой разумеется, что и по этим параметрам конкретные скопления людей исследуемого периода не были идентичны. Сразу можно утверждать, что политические скопления (а в особенности, политические союзы) уступали в этом плане экономическим, а тем более социально-экономическим (хотя бы пропорционально благоприятности зон их образования). Соответственно, в параллельной системе координат родовые скопления превосходили количественно родственные, не распространяясь уже о соседских. К чему всё это вело?

          Влияние на процесс     Самым непосредственным результатом достижения тех или иных количественных параметров скоплений являлся соответствующий объём присущих им социальных связей. Мощность этих связей росла прямо пропорционально увеличению, во-первых, числа контактирующих особей и, во-вторых, частоты их контактов; одно было производным от величины, а другое — от плотности скоплений. То есть величина последних определяла мощность связей экстенсивно, а плотность — интенсивно (понятно, что при чисто количественном подходе я игнорирую качественное развитие отношений людей, рост числа особенностей их взаимодействий).

          От степени мощности выдаваемых на-гора социальных связей, как известно, в свою очередь зависели острота встававших перед людьми организационных проблем и актуальность задач управления. Чем большими были количественные параметры исходных скоплений, тем значительнее оказывалась потребность в урегулировании взаимоотношений составлявших их индивидов. Но чем настоятельнее та или иная потребность, тем больше она нуждается в срочном своём удовлетворении и тем радикальнее должны быть используемые при этом средства.

          Таким образом, значения величины и плотности скоплений напрямую определяли, во-первых, скорость протекавших в них процессов выделения управления и управляющих, а во-вторых, интенсивность этих процессов, то есть широту охвата означенным управлением различных пластов и сторон бытия социумов и глубину его проникновения в толщу их жизни.

          Влияние на результат: значение скорости процесса     Итак, при повышенных значениях величины и плотности скоплений скорость процесса кристаллизации власти возрастала, а при пониженных замедлялась. Здесь важно, однако, подчеркнуть, что таковым было влияние рассматриваемого фактора только на данный процесс, а не на все вообще протекавшие наряду с ним в соответствующих скоплениях процессы. То бишь выделение управления и управленцев шло своим чередом, а, например, индивидуализация хозяйствования или развитие родственных отношений — своим. Последние процессы руководились собственными движущими факторами и протекали каждый по своему руслу, во многом вполне независимо как друг относительно друга, так и от процесса и движущих факторов бюрократизации.

          Эта взаимная автономия порождала известное несовпадение темпов различных социальных преобразований. В одних условиях опережающим образом развивались одни из них, в иных — другие, а в третьих — третьи. Значение имело то, действие каких конкретных факторов преобладало. Например, в условиях больших и плотных скоплений процесс формирования власти совершал резкий рывок вперёд, обходя все прочие изменения социумов на крутом повороте истории, а при малости и разреженности коллективов он, наоборот, оказывался на положении аутсайдера, плетясь в хвосте у более резвых соперников.

          Но тем самым бюрократизация разных социумов происходила в различной обстановке: или исторически рано — при значительной отсталости их по многим прочим параметрам, или, напротив, — поспевала лишь к последнему звонку, к моменту, когда все места уже были заняты, все параллельные метаморфозы совершились. В первом случае бурное вычленение функции управления и утверждение производных социальных порядков опирались на имевшиеся в наличии весьма архаичные обычаи и институты и, тем самым, неизбежно отражали в своих формах и особенностях их характерные черты. Во втором случае происходило то же самое безобразие, однако черты находимых в действительности и отражаемых обычаев и институтов были уже совершенно иными, отчего иной оказывалась и унылая физиономия припозднившейся к пиршественному столу бюрократии.

          Стоит отметить, что данные результаты несовпадения темпов протекания тех или иных процессов имели и вторичные последствия, своё отдалённое эхо. При раннем вызревании бюрократических порядков они, утвердившись как господствующая разновидность социальных отношений, в таковом своём качестве сами уже становились решающим фактором общественного бытия, влиявшим на все остальные стороны жизни людей. Соответственно, самостоятельное и естественное течение всех прочих процессов тут прерывалось, замедлялось и искажалось. Будучи включёнными в систему управления в качестве её составных элементов, определённые (застигнутые врасплох на некотором этапе своего собственного развития) обычаи и институты приобретали тем самым особую прочность, равную уже прочности всего выстроенного из их кирпичиков социального здания, консервировались, сохранялись в неизменном виде силою основанной на них (в своих формах) власти. С другой стороны, как отмечалось, бюрократия и вообще превращалась в главный фактор влияния и направляла деформацию указанных обычаев и институтов в нужном для себя направлении, приспосабливая их к своим интересам.

          Значение интенсивности процесса     Свои последствия имела и отмеченная радикализация рассматриваемого процесса. При его интенсивном протекании функция управления формировалась в качестве особо значимой, руководящие щупальца власти глубоко проникали в недра общественной жизни, а социум вообще приобретал большую целостность и слитность, превращался в прочный единый организм.

          Понятно, что в противоположном случае управленцы, наоборот, сплошь и рядом оказывались не у дел, функции власти ограничивались регулированием только самых поверхностных взаимоотношений людей, а общества имели бледный вид, рыхлую консистенцию и неустойчивый холерический характер.

          Прямые последствия масштабов скоплений     Наконец, стоит отметить и влияние величины скоплений, оказываемое ею не на модификации процесса становления обществ, а непосредственно на них самих. Численность социумов, взятая сама по себе, в немалой степени определяла форму их самоорганизации, тип управления ими. Понятно, что демократические или бюрократически-иерархические управленческие структуры (на конкретном уровне развития коммуникаций и социального материала, культуры людей) даже чисто технически порождаются масштабами решаемых ими управленческих задач, количеством единиц управления. Чем последних больше, тем более жёсткой должна быть организация, чтобы быть эффективной. Нередко обеспечение этой жёсткости при отсутствии иных средств (то бишь указанных средств связи, дисциплинированности и грамотности масс и пр.) можно обеспечить только введением единоначалия, то есть строгой иерархии власти. Эта закономерность, естественно, находила своё выражение и в организации древних обществ: чем они были масштабнее, тем больше стремились к монархической форме правления.

          5. Коллективизм и индивидуализм

          Коллективизм и индивидуализм как показатели целостности     Вышеотмеченные в качестве следствий различных интенсивностей процессов разные степени целостности обществ представляли собой, в принципе, не что иное, как в той или иной мере определявшие социальную жизнь коллективизм и индивидуализм. Этими понятиями обозначаются именно большая или малая сплочённость составляющих социумы людей, уровень их частичности, кооперированности, взаимосвязанности, подчинённости личностного бытия общественному. Таким образом, там, где мощнее и решительнее шёл процесс становления целого, то есть притирки людей друг к другу и сплочения их в рамках единого жёстко организованного (то бишь тотально управляемого) социального организма, там на деле торжествовали коллективистские начала. Социумы при этом формировались как всесторонние единства: экономические, политические, идеологические, культурные и т.п. Отдельные индивиды в рамках подобных обществ низводились до положения "винтиков", личность "обобществлялась" как часть чётко оформленного целого (конечно, не без участия заинтересованных в сём бюрократов, но также и в силу объективных обстоятельств и необходимости).

          Понятно, что данные результаты обычно достигались на материале именно экономических скоплений, для которых были характерны более значительные масштабы и скученность, чем для политических — в особенности, в локально благоприятных зонах. Экономические скопления и сами по себе возникали в наилучших природных условиях, имея наибольшие возможности к повышению своих количественных параметров, но при "точечной" локализации высокопродуктивных областей данные возможности, помимо того, ещё и использовались на полную катушку: люди стекались в лучшие места до тех пор, пока заселённость последних не достигала предельных значений (с точки зрения объёма их пищевых ресурсов).

          В скоплениях, образовывавшихся по политическим показаниям, совместность проживания людей определялась не их материальными интересами, а тактикой оборонительных действий. При этом люди, конечно, не могли селиться скученнее, чем позволяла продуктивность регионов, но вот разреженнее — за милую душу. Тут важно было лишь не отдаляться от укреплённых центров на слишком большие расстояния. В этом случае имелись обычно скопления пониженной сравнительно с экономическим вариантом плотности, с соответствующей меньшей цельностью становящихся обществ, то есть отличавшиеся большим индивидуализмом и меньшим коллективизмом бытия людей-частей.

          Наконец, при катастрофически низкой плотности населения, когда социумы формировались вообще на базе не скоплений, а политических союзов, — мало того, что процессы становления обществ протекали замедленно и своеобразно, но и результаты их были весьма специфичны. Тут складывались целые "пониженной консистенции", особо рыхлые, непрочные, с функционально обеднёнными связями частей. Раз мотивами образования таких союзов и наследовавших им государств и обществ служили одни лишь голые политические нужды (без какого-либо экономического их подкрепления со стороны природных условий — то есть при полной невозможности скученного проживания людей), то они (эти союзы, государства и общества) и держались исключительно внешними политическими скрепами. Положение индивидов в данных социумах было частным (теперь уже в правовом, юридическом, а не философском смысле), атомизированным, взаимонезависимым в большинстве сфер их бытия, и в первую очередь, что особо важно, — в экономической сфере, в жизнеобеспечении. Эта область оставалась тут полностью необобществлённой и никак не подлежала регулированию со стороны социума и его властных органов. Большая свобода и независимость людей-частей в данных обществах тем самым отражала не что иное, как большую аморфность последних, слабость их как целых.

          Влияние архаичности     К тем же самым результатам, хотя и своими путями, приводило и вышеописанное относительное ускорение процесса бюрократизации. Как отмечалось, сие обусловливало опережающее всё и вся развитие власти, использование ею в качестве своей базы сравнительно архаичных обычаев и институтов и, соответственно, консервацию последних.

          Но что это были за обычаи и институты? Увы (или ура?), они являлись прямыми наследниками, а то и непосредственными эманациями классического рода, для которого коллективизм выступал в качестве фундамента всего его бытия. Обществам, возникавшим на такой приятной базе, даже не было нужды в кропотливом культивировании коллективистских принципов общежития: они тут господствовали изначально. Их можно было брать в готовом виде, тёпленькими, лишь слегка модифицировав в целях лучшего соответствия изменившимся обстоятельствам.

          Таким образом, в конкретной истории "вторичный" коллективизм, формировавшийся в крупных скоплениях в ходе разрешения обострявшихся организационных проблем, на деле частенько оказывался и "первичным", то бишь просто перелицованным на новый лад традиционным коллективизмом. Ранние экономические скопления сплошь и рядом являлись социально-экономическими.

          Различие "первичного" и "вторичного" коллективизмов     Однако имело место и автономное существование указанных двух коллективизмов: далеко не везде новые скопления складывались на базе родовых или хотя бы близких к ним по степени целостности родственных общин. В ряде регионов преемственность скученного проживания вынужденно прерывалась, люди на века и тысячелетия разбредались по обширным пространствам, поддерживая между собою лишь самые поверхностные связи, и, соответственно, постепенно изживая древние порядки, коллективистские традиции родового общежития. Разумеется, свято место пустым не оставалось, и взамен отринутых обычаев и институтов постепенно вырастали иные, в большей степени отвечавшие реалиям быстротекущей жизни (типа прочной малой семьи-домохозяйства). В этих условиях при вновь запускавшемся со временем процессе образования скоплений (преимущественно, политических) последние складывались уже лишь на чисто соседской базе и вынуждены были осваивать коллективистский стиль взаимоотношений практически с нуля.

          Понятно, что данный "вторичный" коллективизм весьма отличался по своим формам, ценностным установкам, обоснованиям, отношению к власти, роли индивидуального начала (то есть положению личности в обществе) и пр. от "первичного" — традиционно-родового. Если в случае прямого наследования происходило лишь приспособление старых форм к новому содержанию, то коллективизм не умирал и не восстанавливался в ожесточённой борьбе с развившимся в промежутке индивидуализмом, а продолжал перманентно и благополучно существовать, определяя социальное бытие и как раз успешно препятствуя посягательствам индивидуального начала. В противном же случае ситуация, разумеется, складывалась с точностью до наоборот.

          Повторяю: между развитием нового коллективизма и сохранностью старого на практике имелась существенная связь: и то и другое тяготело к местам повышенной продуктивности. Отчего в данных областях второе обычно накладывалось на первое, потребность адекватно подкреплялась возможностью её удовлетворения, и торжество "вторично-первичного" коллективизма в формировавшихся здесь новых социумах достигалось легко и безболезненно.

          Упрочившиеся же привычки индивидуализма, одряхление традиций первобытности выступали в отношении социального сплочения и становления целостности в роли палки в колесе; при том, что они и сами по себе являлись следствиями неблагоприятных природных условий и низкой плотности населения, не способствовавших складыванию мощных целых и прочного коллективизма.

          Указанные соотнесённость и историческая связь классически-родового коллективизма и коллективизма ряда потестарных общин, а также наследовавших им политических социумов, провоцирует учёных к отождествлению этих коллективизмов. Однако то, что новый коллективизм при своём становлении нередко опирался на поддержку традиций старого и заимствовал его формы, наполняя их своим содержанием, не должно смущать нас и мешать различению их в качестве двух совершенно особых по происхождению и сущности типов коллективистских отношений.

          Триумф индивидуализма     Наконец, повторяю, далеко не все социумы вообще складывались на базе скоплений, то бишь потестарных общин; таковы были, например, вышеупомянутые политические союзы, вызванные к жизни исключительно внешними причинами. В данных структурах новый коллективизм закономерно развивался весьма слабо, поверхностно, преимущественно в политической сфере (то есть лишь в среде чисто политических субъектов — управленцев) и только по поводу собственно политических функций. Экономический коллективизм здесь развивался значительно позднее и безотносительно к политическому — как дело непосредственных производителей. Формировавшиеся с ростом производительности труда и повышением общей плотности населения скопления-общины не становились в этих условиях потестарными (ибо решающие функции управления уже оказывались тут сосредоточенными в руках сложившейся над- и внеобщинной бюрократии), а оставались чисто хозяйственными структурами.

          В нормальном, классическом, теоретическом варианте именно естественные скопления во всей полноте их социальной жизни являлись предшественниками политических структур, зёрнами, из которых вырастали государства. И последние закономерно наследовали широкий спектр социальных функций, присущих их прародителям. В извращённом варианте политических союзов данная последовательность нарушалась: власть возникала раньше, чем хоть какая-либо внутренняя потребность в ней, — как реакция на внешние воздействия. Отчего собственно экономическая жизнь долгое время оставалась за пределами её внимания и компетенции. В этом отражалась общая слабость, нецельность таких обществ. Этим же был обусловлен и значительный индивидуализм его членов.

          Последний, кроме того, как понятно, отражал и дряхлость родовых традиций. Мало того что здесь не сложился в развитом виде новый коллективизм, но в ходе многих тысячелетий запаздывавшего исторического развития (ведь политические союзы стали образовываться лишь на таких витках спирали мировой истории, когда повысилась общая численность человечества и сложилось множество цивилизаций как основной фактор давления, побудивший отсталые этносы к сплочению) в условиях низкой природной продуктивности и разобщённости бытия людей основательно разложился и старый коллективизм. Личность освободилась от диктата древних обычаев. И позднейшие общества в целом гораздо больше пренебрегали ими в своем устройстве.

          6. Последствия различий производства

          От сходств — к различиям     Внимательный читатель мог заметить (и право же, большого внимания для этого не требовалось), что выше я всегда связывал особенности и деформации тех или иных социальных структур с особенностями и изменениями того или иного способа жизнеобеспечения людей. Устройство социума определяется способом жизнеобеспечения: таков мой постулат. Сие жизнеобеспечение понимается достаточно широко: иной раз важной составляющей в него входила, например, и защита от угроз среды; но прежде всего оно сводилось и сводится по сей день, разумеется, к способу приобретения материальных благ. В какой-то момент истории человечества этот способ по форме превратился в производство, конкретно — в натуральные, индивидуализированные земледелие и животноводство. Отныне именно их особенности стали определять характер возникавших на данной базе социумов. Каковы эти особенности, я уже частично показал выше, но при этом акцентировал своё внимание прежде всего на общих чертах, которые обусловили становление новых социумов. На том этапе исследования важным было то, что земледелие порождало оседлость и обладало продуктивностью, позволявшей людям жить скученно; что вместе с тем оно носило натуральный характер и не являлось ещё собственной базой структурирования общества. Теперь, однако, можно и нужно сосредоточиться уже не на сходствах, а на различиях отраслей производства и региональных производств — например, на различиях в той же продуктивности.

          Общность черт производства влекла (и влечёт) за собой и сходства основанных на нём обществ. Но помимо данных общих характеристик натурального производства вообще у него были и такие особенности, по которым отдельные регионы различались между собой. Эти особенности, безусловно, отражались в столь же частных нюансах тех или иных основанных на них общественных структур.

          Характер различий     Каковы же были эти второстепенные различия в рамках однотипного в общетеоретическом смысле производства? Их можно провести по нескольким основаниям.

          Во-первых, важными являлись неоднократно упоминавшиеся выше различия по продуктивности, по естественной производительности труда, связанной не столько с развитием орудий, сколько с особенностями природно-географической среды (рост производительности, связанный с развитием орудий, изменял и характер производства и общества: это уже больше материал для общей теории; здесь же меня интересуют лишь нетеоретические частные различия, при которых тип производства и общества сохранялся в основном, изменяясь лишь в деталях).

          Во-вторых, натуральное производство различалось в отраслевом смысле — как животноводство и земледелие или те или иные их комбинации.

          В-третьих, внутри той или иной отрасли имелись свои различия, связанные в земледелии с особенностями возделывания тех или иных культур, а в животноводстве — с видом животных. Кроме того, тут же можно отметить и сопутствовавшие отличия технологий, обусловленные местными природными особенностями. Ирригационное земледелие существенно отличалось, например, от террасного, подсечно-огневого, пашенного двуполья, трёхполья и т.д.

          Значение этих отличий обусловливалось их влиянием на процесс образования (или нет) скоплений, на их плотность и величину, на степень индивидуализма (коллективизма) социумов и др.

          Продуктивность и прибавочный продукт     Прежде всего разъясню используемое здесь понятие "продуктивность". Может показаться, что за ним скрывается преданное мною забвению, но столь любезное отечественной науке понятие прибавочного продукта. Это не так. Продуктивность есть потенциал, а прибавочный продукт — результат человеческого труда: одно не обязательно сопровождает другое. Продуктивность обусловливала плотность населения, число людей, способных прокормиться с определённой территории, но вовсе не перепроизводство, не наличие излишка продукции. При высокой продуктивности излишка, тем не менее, могло и не быть: с одной стороны, потому что люди трудились лишь в необходимом объёме, с другой — ввиду простой предельной заселённости высокопродуктивной области, с третьей — в силу сложных технологий производства, обеспечивавших прокормление с малого участка, но требовавших больших затрат труда. Излишек материальных благ создавался ведь не столько плодородием почв, сколько сверхнормативными (превышавшими потребности конкретного производителя) затратами труда. Пока не было последних, не было и излишка, независимо от продуктивности производства. Всё, что продуктивность обеспечивала сама по себе — это возможность совместных поселений людей, а нередко также и уменьшения количества труда, необходимого для воспроизводства труженика.

          Также поясню, почему я использую термин "продуктивность", а не более привычный: "производительность труда". Дело в том, что труд есть деятельность человека, субъект тут — человек, и посему в понятии "высокая производительность труда" все лавры невольно приписываются труженику. Во всяком случае, тут остаётся неясной причина данной высокой производительности, а по самому смыслу термина даже предполагается, что она — в совершенной технологии, умениях и навыках, то есть во всём том, что связано с человеком. Термин же "продуктивность" лишён этой двусмысленности и сразу указывает на природу как на продуцирующее начало. Продуктивность скота — не столько следствие труда животновода, сколько свойство самих животных. Продуктивность земледелия, очевидно, опирается на природные условия, ибо субъектом здесь выступает не деятельность человека, а сама земля.

          Продуктивность: значение и происхождение     О значении продуктивности я подробно писал выше: здесь же буду краток. Продуктивность являлась важнейшим разрешительным (или ограничительным) фактором, определявшим потенциальную плотность населения со всеми вытекавшими отсюда последствиями (такими, как сохранность или нет традиционных коллективов, большие или малые их масштабы и пр.). Чем больше продукции получалось с единицы площади, тем больше людей могло жить (и зачастую — жило) на данной территории и тем сильнее усложнялись их взаимоотношения, значительнее была потребность в регулировании этих отношений и т.д.

          Продуктивность производства во все времена обусловливается особенностями предмета труда, связана с плодовитостью и массой животных, естественным плодородием почв, климатом, наличием осадков и иных источников влаги и другими условиями природно-географической среды.

          Продуктивность: отраслевые особенности     В отношении продуктивности земледелие и животноводство проявляют себя по-разному.

          В земледелии в разных районах Земли она может быть различной: от очень высокой до очень низкой. Например, в Месопотамии или Нильской долине урожайность в IV-III тыс. до н.э. достигала сам-30, сам-40, а в Европе в тёмные века (V-IX вв.)сам-2, сам-3. Даже в России XVIII века урожайность в среднем была на уровне сам-6. Такие различия связаны с разностью естественного плодородия почв и наличием иных благоприятных или нет природно-географических факторов.

          Для животноводства характерен, во-первых, узкий разброс значений продуктивности, которая зависит от особенностей вида и породы домашних животных. Примерно одинаковый уровень выхода мяса и молока обусловлен тут биологическими законами. Их, конечно, можно корректировать искусственным отбором, селекцией, но это сложный и длительный процесс, который, к тому же, всё равно никогда не в состоянии обеспечить такого перепада в продуктивности отдельных животных, который мог бы быть сравним с тем, что изначально присущ земледелию.

          Во-вторых, данный узкий спектр разброса продуктивности животноводства и в целом находится значительно ниже того уровня, что обеспечивал достаточную для возникновения скоплений плотность населения. Конечно, и не все земледельческие народы имели такую продуктивность, которая позволяла преодолеть данный критический рубеж (хотя у отдельных из них её показатели далеко зашкаливали за него). Но для всех животноводов этот рубеж плотности был просто в принципе недостижим.

          Продуктивность и её локализация     В общих чертах понятно, что величина продуктивности задавала параметры возможной плотности населения.

          А характер локализации высокопродуктивных участков обеспечивал то или иное использование этого потенциала. Чем реже встречались такие участки и чем меньше они были по площади, тем больше имелось шансов, что плотность возникавших на них скоплений достигнет уровня, близкого к максимально возможному.

          Таким образом, для образования скоплений особо важной являлась именно сравнительная продуктивность: перепады продуктивности могли привести к полному использованию потенциала лучших участков, в то время как равномерное её распределение — лишь к простому рассредоточению населения по всей территории. В результате на относительно неплодородных землях (конечно, при меж-, а не внутрирегиональном сравнении) при их нехватке могли возникать более плотные скопления, чем на относительно плодородных землях при их обилии (разумеется, в обоих случаях предполагается хоть и различная, но достаточная продуктивность).

          Животноводство и скопления     Для образования скоплений, как неоднократно отмечалось, существенной предпосылкой являлась оседлость. Но последняя вызывалась к жизни, преимущественно, лишь земледелием. Животноводство в целом, как показано выше, для прокорма того же числа людей требовало (и требует до сих пор) гораздо больших пространств. Поэтому у оседлых социумов оно существовало лишь как дополнение к земледелию в форме пастушеского животноводства; когда же в виде скотоводства оно выходило на первые роли в жизнеобеспечении, люди неизбежно практиковали кочевой образ жизни.

          Степень оседлости конкретных этносов тем самым определялась местами, занимаемыми в их жизнеобеспечении земледелием и животноводством. Но степень оседлости сказывалась и на самом бытии скоплений и, следовательно, на реальности всех тех процессов, которые с этим бытиём были связаны. Можно вывести соотношение: чем значительнее была роль животноводства в жизнеобеспечении этносов, тем труднее и позже у них образовывались скопления, тем меньше была плотность и стабильность последних, тем медленнее протекали процессы кристаллизации целого-общества и выделения власти.

          Подчёркиваю, однако, что преобладание животноводства в жизнеобеспечении тех или иных народов обычно являлось не следствием его собственных выдающихся заслуг, а лишь отражением незначительной роли земледелия, обусловленной его низкой продуктивностью. То бишь значимость животноводства чаще всего не была непосредственной причиной антископленческих тенденций, а служила просто маркёром, индикатором неблагополучия, показателем слабости земледелия, которая собственно и являлась указанной причиной. Хотя в отдельных случаях нельзя отрицать и самостоятельного значения скотоводства, опиравшегося на силу традиций. Его роль удерживалась тут на должной высоте не невозможностью земледелия, а ценностными установками практиковавших его этносов.

          Животноводство и индивидуализм     Помимо негативного влияния на стабильность и плотность скоплений, животноводство ещё и по своей природе способствовало индивидуализации социальной жизни. Само собой разумеется, что эта индивидуализация также порождалась и указанными недостатками скоплений, но я веду речь не об этих вторичных последствиях, а о прямой зависимости.

          Во-первых, животноводческие технологии, в основном, не требовали коллективного труда, в отличие от некоторых земледельческих.

          Во-вторых, предметом труда и продуктами животноводства являлись одни и те же объекты, тогда как в земледелии они были разделены, отчего отношения к ним строились по-разному. Понятно, что индивидуальному потреблению подлежали в первую очередь продукты труда, материальные блага. Отношения по их поводу индивидуализировались раньше и проще всех прочих. Отчуждение этих продуктов, формирование личных прав на них, в том числе, например, права наследования, происходили ускоренными темпами сравнительно с формированием тех же прав на предмет труда, на землю. Но у животноводов, как отмечалось, предмет и продукт существенно совпадали. Скот являлся одновременно и тем, и другим. А пастбища и водоёмы выполняли не столько роль предмета, сколько условий труда, отчего отношения по их поводу вообще определялись в самую последнюю очередь — как у земледельцев отношения по поводу лесных угодий, лугов, выпасов того же скота и пр.

          Таким образом, у земледельцев коллективизм отношений к предмету труда сохранялся дольше и в более прочных формах, чем у животноводов. Последние в своём хозяйствовании всегда были более разобщены, самостоятельны, обособленны. Это, разумеется, отражалось и на общей организации их жизни.

          "Что касается настоящих кочевников, то у них, как показывают данные по бедуинам Аравии и туарегам Сахары, сыновья выделяются уже при жизни отца, ставя отдельные шатры и владея отдельными стадами, а экономические связи между ними ограничиваются совместным кочеванием и родственной взаимопомощью" (19, с. 507).

          Технология и индивидуализм     С другой стороны, индивидуализация социальной жизни определялась и характером используемых производственных технологий. Тут многое зависело от того, требовали ли они коллективного труда или нет? Если требовали, то потенциал коллективизма был выше, а если нет — то ниже.

          Животноводческие технологии, как отмечалось, были сугубо индивидуальны. А вот земледельческие могли в этом плане опять же (как и продуктивность) различаться. Характер орудий рассматриваемой эпохи являлся, конечно, преимущественно индивидуальным. Но нередко именно поэтому и требовалась простая кооперация тружеников, соединение многих усилий для решения отдельных производственных задач. Постановка коих задавалась условиями, в которых протекало земледелие. Животноводы, в основном, не улучшали природу, за исключением каких-то попыток селекции животных. Земледельцы же довольно часто оказывались вынуждены делать это. Ибо предмет их труда нередко приходилось подготавливать к использованию: расчищать участки, защищать их от зарастания, засухи или наводнений и пр. Скот в таких случаях просто перегоняли на другие пастбища; окультуренную землю с собой унести было нельзя (отчего, собственно, земледелие и порождало оседлость). В тех районах, где подобные задачи подготовки предмета труда и поддержания его в рабочем состоянии стояли острее, разумеется, выше была потребность в коллективных усилиях и, соответственно, коллективизм социальной жизни.

          Соотношение значений     Из всех перечисленных особенностей производств, оказывавших свои влияния на процессы становления бюрократических обществ, решающим (и с большим отрывом) фактором, как ясно, являлась продуктивность. Многие другие перечисленные обстоятельства в основном лишь дополняли и усугубляли её следствия в смысле повышения аморфности-цельности и индивидуализма-коллективизма социумов. В то же время особенности животноводства и конкретных технологий имели и некоторые самостоятельные значения, вносившие свои поправки в исторический процесс и его результаты.

          Например, животноводство играло тем большую роль, чем меньше была продуктивность земледелия: в этих случаях оно выступало как важное подспорье в жизнеобеспечении людей и, соответственно, сильнее сказывалось на их взаимоотношениях. Но чем меньшей была продуктивность земледелия (продуктивность самого животноводства, как отмечалось, являлась постоянной и незначительной величиной), тем более разреженными складывались скопления (если они вообще, во-первых, оказывались возможными и, во-вторых, возникали реально), тем слабее и заторможеннее шёл процесс становления общества, коллективизма и власти. В силу чего существенное влияние животноводство (здесь речь идёт уже о собственном его влиянии как отрасли, технологические процессы и предмет которой сугубо индивидуальны) оказывало лишь на те социумы, которые и без того отставали в своём развитии. Подчас обусловливаемый им процесс индивидуализации протекал и до того, как земледелие приобретало необходимую продуктивность, до того, как возникали скопления и начинался процесс классообразования, то есть — в доклассовую эпоху, наслаиваясь опять же на уже существовавшие индивидуальные порядки хозяйствования бродячих охотников-собирателей постклассического периода и способствуя более интенсивному разложению родового коллективизма.

          Напротив, при высокой изначальной продуктивности земледелия оно оттесняло животноводство на вторые роли в жизни общества, отчего степень индивидуализации-коллективизации последнего определялась уже, во-первых, величиной и плотностью образующихся скоплений (образование и параметры которых, как понятно, обусловливались не только продуктивностью), а во-вторых, — технологией самого земледелия. Очень часто оба этих фактора работали в одной упряжке, то есть высокая продуктивность достигалась именно за счёт создания и поддержания особых условий производства, связанных с затратами большого количества труда и его кооперированием: речь идёт об ирригационных, террасных и прочих подобных системах земледелия. В то время как низкая продуктивность соответствовала индивидуальным технологиям, что и понятно: ведь развитие коллективных технологий само уже требовало в качестве своей предпосылки наличия какого-то коллектива, крупного скопления, а следовательно, исходно высокой продуктивности. Как деньги идут к деньгам, так и продуктивность повышалась легче всего там, где она уже и без того была высокой.

          Стоит добавить, что сам "коллективизм" технологий в первом случае обусловливался ещё и силой сохранявшихся коллективистских родовых традиций. Ведь при высокой продуктивности, как уже отмечалось, скопления образовывались на более архаичной базе. Значение собственно производственных потребностей тут было вторично и лишь способствовало торжеству коллективного труда. Это отчётливо видно на примере цивилизаций Месопотамии и Нильской долины, где сложнейшие ирригационные сооружения функционировали лишь в древнейший период истории (когда как раз ещё и господствовал традиционный для первоначального местного населения коллективизм). Но позднее в тех же самых районах с теми же самыми производственными возможностями и потребностями эти ирригационные системы пришли в упадок и запустение, ибо бытие населения (во многом уже даже просто пришлого) сравнительно индивидуализировалось, древние общества-целые были разрушены, а те, что вновь сложились на их пепелищах, были уже куда аморфнее, атомизированнее, имели иную ментальность. Им не хватало ни политической воли, ни способностей новых общинников к кооперации усилий для восстановления и поддержания древней агротехники. Накатывавшиеся одна за другой на эти регионы волны завоевателей несли с собой всё более отчуждённый стиль взаимоотношений народа и власти. Прежняя их близость испарилась; новые властители считали своими главными задачами лишь организацию фиска, а вовсе не непосредственного производства; да и сами простые труженики уже рассматривали трудовые повинности в пользу государства не как святую свою обязанность и общее дело, а именно как повинности и только. Выражусь так: древние цивилизации становились на базе архаических социально-экономических скоплений, а позднейшие завоеватели принесли на их место традиции обществ, развившихся преимущественно уже из скоплений политических, родственных, а то и на базе кочевого скотоводства.

          7. Внешние влияния

          Внутренние и внешние факторы     Перечисленные в предшествующем параграфе факторы, сказывавшиеся на формах процесса классообразования и его результатах, можно назвать внутренними. Их влияние было обязательным для всех обществ, поскольку они неизбежно образовывались лишь на базе производства и природы и в своих формах не могли не отражать особенностей последних (и основных, определявших суть этапа, и второстепенных, рассмотренных в данной главе). Эти факторы можно обозначить как факторы природной среды. Ибо именно она обусловливала ту или иную продуктивность производства, ту или иную распространённость благоприятных областей и связанные с этим последствия. Обязательность данных влияний отражала универсальность связи человечества и природы вообще.

          Но конкретные общества в ходе постепенного расширения ойкумены вступали в контакты не только с природной средой, но и между собой. Отчего возникали новые линии взаимных влияний — политического, идейного, культурного и пр. толка. Эти влияния, разумеется, осуществлялись не в изолированном бытии одного общества, а лишь путём внешних соприкосновений социумов. Их различные взаимодействия я и называю внешними факторами. Они не определяли формы бытия обществ так жёстко, как факторы внутренние, природные, и не являлись повсеместными, обязательными для всех сообществ: возможны были и случаи изолированного существования.

          Связь внутренних и внешних факторов     Таким образом, внешние влияния в немалой степени являлись случайными. Однако и в отношении них можно указать на некоторые присущие им закономерности, которые связывались как раз с закономерностями природных влияний. Между последними и влияниями политическими имелась известная корреляция. Которая состояла в том, что общества, формировавшиеся на базе высокопродуктивного земледелия, появлялись на арене истории раньше всех прочих и существовали долгое время в гордом одиночестве в окружении первобытной периферии, отчего практически не испытывали какого-либо цивилизующего влияния со стороны. Их становление происходило, если можно так выразиться, в чистом, не искажённом посторонними примесями виде.

          Общества же, развивавшиеся на базе менее продуктивного производства, приходили в мир в какой-то степени "на готовенькое", являясь в течение некоторого времени периферией для уже сформировавшихся государств. В силу этого протекавшие тут процессы классообразования испытывали влияние со стороны цивилизованных соседей. Не случайно государственность обычно распространялась, как волны от брошенного в воду камня — концентрическими кругами вокруг древнейших политических и культурных центров: Месопотамии, Египта, междуречья Янцзы и Хуанхэ, Инда и Ганга. При прочих равных условиях (в смысле природных факторов) народы, соседствовавшие с центрами мировых цивилизаций, развивались быстрее, чем те, что обитали на краю ойкумены. Понятно, что бурное кипение общественной жизни в центрах повышало температуру и в окрестностях — и тем больше, чем ближе они были расположены и чем теснее контактировали с центрами.

          Ограниченность влияния внешних факторов     В то же время нельзя представлять себе дело так, что формирование государств у периферийных народов напрямую обусловливалось влияниями развитых цивилизаций. Эти влияния имели значение лишь в той мере, в какой созревали внутренние предпосылки для процесса классообразования (даже для политических союзов необходимо было достижение некоторой тесноты внутренних контактов, то есть известного уровня производительности труда и продуктивности производства). Катализатор способен лишь породить и ускорить процесс, но последний протекает всегда лишь в силу наличия необходимых для него элементов. Важна была внутренняя восприимчивость обществ, испытывавших влияния, которая определялась прежде всего степенью продуктивности земледелия в конкретном регионе, наличием скученности населения.

          Например, скандинавы были прекрасно знакомы с обычаями европейских и даже азиатских государств (вспомним путь из варяг в греки). Но эти знания очень долго никак не отражались на их внутренних общественных порядках, ибо данные знания не к чему было приложить: отсутствовали достаточная плотность населения и потребность профессионального управления им. Тут не надо, конечно, путать плотность населения с его избытком. Плотность населения ограничивалась в первую очередь продуктивностью производства в данном регионе; от последней зависело, сколько человек могло жить на одном квадратном километре. И если такая разрешающая способность была низка, то как раз и возникал (в силу естественной рождаемости) избыток населения, который требовал оттока части его на другие территории. С чем и была в значительной степени связана агрессивность скандинавов, грозы морей, разбойников, державших в течение столетий в страхе всю Европу. Лишь к XII-XIV векам они наконец-то успокоились и создали свои государства.

          Таким образом, цивилизующие воздействия развитых обществ являлись только катализаторами процессов классообразования в окружавших их социумах, а также сказывались и на формах вновь становившихся государств. Во-первых, само ускорение темпа развития вело, как уже отмечалось, к сохранению в той или иной степени традиционных порядков. Во-вторых, неизбежно происходило и простое заимствование реципиентом части идеологии, культуры и даже политических форм, присущих донору.

          Соотношение влияний     Как понятно, для наших целей интересно исследовать лишь прямое влияние центров на периферию, но не обратные воздействия, ибо последние не несли в себе никакого цивилизаторского заряда. Эти обратные влияния испытывали развитые народы, у которых становление государств уже произошло, и произошло именно таким образом, какой был обусловлен внутренними факторами. Ничего с этим поделать было нельзя. Данные государства можно было только уничтожить нашествием превосходящих сил каких-нибудь диких кочевников, но сие нельзя назвать влиянием периферии на центр (особенно, в рассматриваемой здесь плоскости). Если кто и испытывал тут цивилизующее влияние, то это сами завоеватели, как правило, быстро перенимавшие обычаи и культуру более развитых завоёванных народов.

          То есть я подчёркиваю во избежание недоумений, что меня интересуют не любые влияния вообще, которые, конечно, были взаимны, а только влияния на процесс классообразования. В этом плане влияния негосударственной периферии на центры уже сложившейся государственности, естественно, отсутствовали, а имелись лишь влияния вторых на первую или различных примитивных народов друг на друга.

          Становление неэкплуататорского управления     Как особый и достаточно распространённый случай можно отметить влияние, если можно так выразиться, враждебного соседства. В качестве таких соседей для конкретных испытывавших влияния этносов могли выступать как уже сложившиеся государства, так и равные по уровню развития данным этносам или даже более примитивные сравнительно с ними народы (объектом влияния, как только что пояснено, могло быть лишь доклассовое сообщество, ибо рассмотрению подлежит влияние данного фактора на процесс классообразования, а не на политические судьбы уже готовых государств).

          Враждебное соседство, безусловно, подталкивало родственные, этнически близкие или просто дружественные социумы к объединению своих усилий для оказания противодействия внешней агрессии, во имя чего неизбежно создавались и общие органы руководства военными действиями. Такие органы управления формировались безотносительно к наличию внутренних предпосылок классообразования, и к данному процессу их возникновение прямого отношения не имело. Это был феномен военной демократии или политического союза.

          "Представляется также вероятным, что степень формализации управления общиной и время появления племенных вождей определяются не только социально-экономическим уровнем развития общества, но и особенностями конкретной исторической обстановки. Так, у племен, граничивших с этнически чуждыми враждебными группами, военные обще-племенные вожди могли появиться раньше, чем у племён, имевших мирные отношения с соседями. Например, у нетсиликов племенных вождей не было, а у эскимосов Лабрадора, враждовавших в прошлом со своими южными соседями-индейцами, в ХVII в. были племенные вожди" (18, с. 222).

          В то же время, если в сообществе имелись зародышевые предпосылки для процесса классообразования (то есть имелась на деле не военная демократия, а военная иерархия), то данная ситуация ускоряла их вызревание. И даже если их не было, то сама тренированность социумов в плане управляемости, а вождей и прочей военной знати — в плане руководства имела значение в свете будущих вероятных процессов. Со временем именно такие вожди, а вовсе не традиционные управленцы, как отмечалось, возглавили тут командование парадом. То есть имелся случай рассмотренного выше военного пути выделения бюрократии. В соответствующей главе были разобраны и различные последствия завоевания одним доклассовым социумом другого или же более цивилизованного.

          Роль торговли     Наконец, к числу внешних факторов влияния необходимо отнести и международный обмен, то есть торговые связи между различными социумами (разумеется, здесь интересно рассмотреть влияние торговли лишь на те народы, которые испытывали его в ходе процесса классообразования, а не в рамках уже сформировавшихся государств).

          Дабы мировая торговля стала существенным фактором влияния, прежде всего необходимо, чтобы она была достаточно развитой. Степень этой развитости зависела от масштабов расширения цивилизованной ойкумены и числа вовлечённых в товарообмен народов и государств. Отсюда следует, что влиятельным фактором мировая торговля стала относительно поздно и народы, чьи процессы классообразования испытали её влияние, во-первых, принадлежали к числу периферийных (хотя и оказавшихся на мировых торговых путях), а во-вторых, имели невысокую продуктивность земледелия. Соответственно, они должны были испытывать проблемы со становлением нового коллективизма и с сохранением старого; то есть эти народы отличала известная индивидуализация общественных порядков, которая, кстати, как раз и благоприятствует восприятию рыночных отношений.

          С другой стороны, кардинальное значение мировой торговли заключалось в том, что она позволяла решительно и уж во всяком случае независимо от потенциала продуктивности местности повышать величину и плотность скоплений. Основаниями существования населения тут становились вовсе не натуральные животноводство и зерновое земледелие. Опираясь на мировой рынок с его сложившимися разделением труда и обменом, люди могли прокормиться уже и ремеслом, и незерновым земледелием (типа виноградарства и садоводства), и разведением овец и коз не на мясо, а на шерсть и пух, и пр., а также и вообще непроизводственными занятиями — обслуживанием международного торгового процесса. Последнее порождало профессиональные слои купцов, матросов, носильщиков, грузчиков, менял, ростовщиков и т.д.

          Количественный рост скоплений вёл к уже известным последствиям. Но в данном случае он происходил не на обычной базе простого натурального производства, что отражалось на характере этих скоплений и на социумах, которые из них формировались.

          Теоретически, пребывание на мировых торговых путях могло двояким образом сказываться на жизни доклассовых социумов, ибо имелись лишь два варианта вовлечения их в торговый процесс: или в качестве посредников, купцов; или в качестве производителей и покупателей товаров. Истории известны оба варианта.

          Для первого из них (Финикия, Карфаген, позднее — Генуя, Венеция и другие города-государства Италии эпохи Ренессанса) была характерна поверхностность проникновения торговых отношений в обычную жизнь социумов. Здесь осуществлялось именно паразитирование на международном товарообмене, шла посредническая торговля продуктами иных регионов. В ней могла принимать участие лишь элита данных обществ-посредников, обладавшая достаточными богатствами, средствами для снаряжения далёких экспедиций. Большинство же членов данных обществ выступали в роли рядовых участников этих экспедиций: матросов, погонщиков, грузчиков, охранников и прочей технической обслуги купеческой деятельности. В силу чего купеческие общества неизбежно приобретали олигархические черты, были обществами, в которых властвовали богатые. Причём богатые не в плане обладания средствами производства, землёй и пр., а в качестве собственников прямых денежных и товарных накоплений. На этой почве интенсивно развивался и ростовщический капитал.

          Во втором случае товарно-денежные отношения вторгались в народную жизнь гораздо глубже и само производство во многом приобретало товарный характер. На этой почве развивался уникальный исторический процесс, формировались так называемые "античные общества" (а также и поздние буржуазные). Перипетии становления, расцвета и гибели которых будут рассмотрены ниже.

          8. Дополнительные соображения

          Консервация результата     Итак, в силу различий в характере, целях, величине и плотности исходных скоплений с поправками на влияния второстепенных особенностей производства и политической ситуации процессы становления новых социумов протекали весьма разнообразно и имели специфические результаты. В итоге в сформировавшихся конкретных обществах устанавливались некие особые взаимоотношения людей, которые в дальнейшем стабильно воспроизводились и поддерживались в неизменном виде. Прежде всего, разумеется, — усилиями государства.

          Ведь основной задачей последнего и являлось управление обществом. А управление в любом целом преследует, главным образом, цель поддержания гомеостаза, стабильности, пресечения всяческих изменений и нарушений закономерного циклического процесса функционирования. Те условия общественного бытия, которые сформировались в конкретных обществах к моменту завершения в них процесса классообразования, в дальнейшем консервировались в качестве основания бытия уже нового этапа, как база, постоянство которой стало важнейшим условием эффективного функционирования надстройки в зафиксированном и наиболее привычном ей режиме.

          Основания инертности и мобильности     При этом понятно, что те общества, процесс становления которых протекал особенно быстро и радикально (то есть основанием которых стали архаичные и большие скопления), кои, тем самым, сложились в наиболее прочные, внутренне сбалансированные целые, — такие общества отличались и наибольшим консерватизмом. Пригнанность частей друг к другу, их взаимозависимость и сопротивляемость переменам тут была относительно высокой.

          Обратным образом, при рыхлости и слабости социумов как целых, при торжестве в них индивидуальных начал повышалась и их мобильность. Чем большей была автономия частей, личностей, тем худшей оказывалась управляемость обществ, тем незначительнее оказывались влияние управленцев и их вмешательство в общественную жизнь. Тут вообще ослаблялось воздействие традиционных норм на поведение людей, мельчал идеологический авторитет власти и сокращался набор функций, которые она выполняла (то есть набор тех сфер жизни, в которые она вмешивалась со своими руководящими указаниями).

          Речь, как понятно, на деле идёт о потенциале изменчивости целого, о его способности к деформациям. Там, где управление было сильно, где части оказывались плотно подогнанными друг к другу, жёстко взаимозависимыми и дополнительными, следовало, безусловно, ожидать большего консерватизма, инертности и устойчивости к внешним влияниям среды (но, конечно, при меньшей гибкости и меньшей выживаемости, то есть более частых летальных исходах при таких изменениях ситуации, при которых более гибкое, "неспециализированное" общество просто изменилось бы и приспособилось: сила, как всегда, есть обратная сторона слабости). В подобных социумах мала была не только восприимчивость к внешним воздействиям, но и незначителен объём внутренних случайных, незаорганизованных действий, вызывавших изменения. Отчего и дальнейшее развитие таких обществ (целых) шло намного медленнее, чем тех, чьи части были менее частичны, имели большую степень свободы, где действия их являлись более рассогласованными и порождали большее количество не предусмотренных стандартным функционированием ситуаций. Мобильность и скорость развития индивидуализированных обществ (неспециализированных, "слабых" целых) была неизмеримо выше, чем традиционно-коллективистских.

          Подчёркиваю, однако, что данные отличия по инертности и мобильности вовсе не являлись отличиями по типу обществ, хотя, разумеется, более мобильные общества быстрее развивались и, тем самым, шустрее перебирались с этапа на этап. Но тем не менее отнюдь не степенью индивидуализма (и мобильности, соответственно) определяются этапные (формационные) различия обществ, а лишь характером жизнеобеспечения (производства) и соответствующей ему общественной структуры.

          Скачкообразность выделения управления     Стоит ещё раз обратиться к вопросу о влиянии величины и плотности скоплений на темп процесса классообразования. Безусловно, в плодородных и "точечно" локализованных районах становление больших социумов происходило в исторических масштабах гораздо быстрее, чем в скудных и повсеместно одинаковых (как говорится, лучше было быть богатым, но здоровым, чем бедным, но больным). Это вело к резкому обострению потребности в управлении и прогрессирующему выделению слоя управленцев. Все другие параллельные деформации первобытных отношений тут запаздывали, ибо подстёгивавшие их мотивы-причины оказывались сравнительно менее "энергичными" и настойчивыми. Не выступала в роли такого бича и сама становящаяся общественная власть, занятая больше своим личным конституированием и лишь с данных позиций озабоченная реорганизацией социальных порядков. На этом поприще новое содержание, конечно, выедало старые институты изнутри, приспосабливая их в качестве своих форм, но отнюдь не уничтожая напрочь. Более того, многие обычаи и институты первобытности вообще прекрасно согласовывались с потребностями управления и нарождавшегося слоя профессиональных управленцев и поэтому не нуждались в серьёзной коррекции. Например, те же традиции родового коллективизма оказывались весьма ко времени и к месту в процессе бюрократизации, гостеприимно растворяя ему навстречу все двери и окна социального здания.

          Данный традиционный коллективизм в истории естественным образом распадался (о неестественном разрушении рода тут распространяться ни к чему) совсем не в результате становления управленческой функции (последнее, напротив, вело как раз к его упрочению), а лишь вследствие индивидуализации производства. Одно никак не пересекалось с другим: общая индивидуализация жизни влияла лишь на особенности процесса классообразования, но не определяла его сути и направления. Данный процесс протекал с равным (и даже с бОльшим) успехом и в условиях торжества коллективизма.

          Таким образом, переход от традиционного общества к классовому в случае изначальной высокой продуктивности осваиваемого земледелия и его "точечной" локализации был скачкообразным и, в решающей мере, надстроечным, то есть, во-первых, формирующим саму власть в русле лишь содержательно преобразованных традиций, а во-вторых, мало затрагивающим устои собственно народной жизни. В силу этого черты подобных обществ и государств оказывались весьма примитивными. Так, в Древнем Египте

"органы... древнейшего государства ещё сохраняют внешнюю форму времени разложения родового строя" (2, с. 148).

          В частности, главной женой фараона всегда являлась его сестра по отцу (но не обязательно по матери, ибо жён у фараонов было несколько), то есть тут присутствовал кросс-кузенный брак; сын от данного брака и считался "старшим", наследником трона. Равным образом,

          "Идеология и психология обитателей древней Месопотамии была обращена назад, к первобытному строю, который и мыслился как идеальное царство справедливости" (19, с. 524).

          Напротив, там, где продуктивность земледелия была низкой, развитие управления тормозилось и шло на протяжении длительного исторического периода. Тут опережающими темпами разлагалась родовая социальность, упрочался индивидуализм. И свою первую брачную ночь в объятиях бюрократии общество встречало уже без прежнего пыла и трепета: это был брак не по любви, а по расчёту (и по насилию) между чуждыми друг другу властью и населением (которое к тому же было ещё и разобщено, индивидуализировано само по себе).

          Город и деревня     Историкам хорошо известно замечание К.Маркса о том, что в античности исходным пунктом развития был город, а в европейском средневековье — деревня. Данное наблюдение не совсем адекватно отражает тот факт, что история всех древнейших обществ начиналась со скоплений, то есть с больших (скученных) поселений, являвшихся, по сути, протогородами, даже если они и были неогороженными. Это были цивилизации так называемых городов-государств, то есть на деле — потестарных общин-поселений-государств.

          В Европе же, особенно Западной, скоплений изначально не было, отчего развитие здешних обществ, вынужденное внешним давлением, начиналось не то что не на базе городов, но даже и не на базе деревень, как казалось Марксу. Лишь в относительно позднюю эпоху (с развитием земледельческих технологий) в этом районе стали возникать более-менее обширные поселения земледельцев — деревни. В отличие от теснившихся бок о бок насельников плодороднейших областей Азии (ареалов распространения ранней государственности), аборигены Европы жили разреженно, поначалу — хуторами, затем — малыми поселениями. Лишь со временем здесь на базе ставок вождей и рыночных центров развилась городская культура. Но зато это были уже подлинные города в западном смысле, а вовсе не общины, не социумы, как в предшествующие эпохи.

          Влияние ограничивающего фактора     Зависимость выделения управления от продуктивности производства выражалась двояко. Во-первых, в плане необходимости самого управления (что было главным), связанной с достигнутой плотностью скоплений. Во-вторых, в смысле возможности выделения управленцев в непроизводительный слой (что второстепенно): при низкой продуктивности (характерной прежде всего для европейских суперполитических обществ) для содержания энного количества бюрократов требовалась эксплуатация сравнительно больших масс населения. В силу того, что, с одной стороны, управление этим населением и удержание его в подчинении требовало, тем не менее, известного числа бюрократов, достаточного для навязывания своей воли управляемым, а с другой — объём валового отчуждаемого продукта был невелик, имел место постоянный "недокорм" управленцев.

          Поясняю: в условиях неэксплуаторского управления соотношение между числом управляемых и управляющих не имело значения, ибо управление опиралось на само население. Но при становлении эксплуататорского управления данное соотношение стало значимым, ибо теперь население требовалось уже не только направлять указующим в светлое будущее перстом, но ещё и подавлять, и нужен стал обособленный аппарат такого подавления. Численность этого аппарата должна была быть достаточной для успешного осуществления указанной функции, хотя в данных условиях, конечно, форсировались и другие способы обеспечения перевеса сил, в частности, именно в Европе управляемые были полностью отлучёны от военной службы и им запрещалось носить оружие (тогда как, например, в Китае крестьянское ополчение составляло основу армии). Но немаловажным, разумеется, было и простое соотношение численности сторон. И вот здесь политические нужды эксплуататорского управления приходили в противоречие с экономическими возможностями европейского региона. При обращении эксплуатации исключительно на собственное податное население распределение доступного отчуждению продукта обеспечивало весьма низкий уровень жизни бюрократов. Они были относительно нищи и поэтому испытывали постоянную неудовлетворённость в своих потребностях. Они нередко и абсолютно нищали в связи с неизбежным расширенным воспроизводством данного сословия.

          Из этой печальной ситуации было лишь два выхода: либо усиление эксплуатации податного населения, формой которой выступал даже разбой на больших дорогах, столь процветавший в средние века в Европе (но этим, понятно, кардинально дела поправить было нельзя). Либо же направление энергии голодных баронов, идальго и прочих "лишних наследников" (я намекаю на институт майората) на освоение иных источников богатств — завоевания (массы лишних бюрократов сложили свои буйные головы в Крестовых походах), поиски Эльдорадо (Великие географические открытия), международный разбой (пиратство), занятия торговлей и производством (Англия).

          Как отмечалось, "недокорм" сословия управленцев имел место прежде всего в природном ареале Западной Европы. Никакой другой регион не породил, соответственно, такого количества "благородных" авантюристов, разбойников, жуликов и проходимцев. Но нигде и не было, тем самым, такой энергии, жизненного напора, изобретательности, стремления к новшествам и всевозможным ухищрениям, способным улучшить жизнь, обеспечить благополучие. Неблагоприятные условия бытия понуждали к мобильности. В дополнение к тому изначальному индивидуализму, который уже был характерен для европейских обществ.

          В других регионах соотношение политической потребности в пропорциях численности управляемых и управленцев и экономических возможностей, обеспечиваемых продуктивностью земледелия, было гораздо более благоприятным, что позволяло поддерживать высокий уровень потребления бюрократии и тем самым ослабляло её предприимчивость, направляя её усилия прежде всего на совершенствование функционирования традиционной системы хозяйствования (не распространяясь уже о том, что здесь это было прямой функцией власти, в отличие от экономически кастрированных управленцев Европы) и в целом общественной системы, в которой управленцам вполне сносно и даже весьма прилично жилось. Например, бюрократия Китая всю свою трёхтысячелетнюю историю только этим и была озабочена.

          Границы действия формул     Наконец, следует предостеречь читателя от лобового восприятия рассмотренных выше закономерностей, соотношений факторов и их следствий. Некоторые из них требуют, вероятно, каких-то уточнений и оговорок, ибо объём их действия был неодинаков.

          Например, формула: "чем продуктивнее среда, тем архаичнее исходное скопление", по всей видимости, всеобща, поскольку между продуктивностью региона и сохранностью родовых общин (при прочих равных условиях) имелась прямая связь.

          А вот формула: "чем древнее, тем архаичнее" уже более спорна. Она абсолютна в отношении скоплений одного и того же или же сходных регионов. При равных природных условиях, задающих одинаковый темп разложения родовой социальности, те социумы, которые в силу каких-то причин консолидировались раньше, имели меньше времени для вышеуказанного разложения и вступали на путь цивилизации на более примитивной базе. Но и при разных природных и политических условиях и, соответственно, разных темпах упомянутого разложения, поздние социумы, тем не менее, могли быть архаичнее ранних. У каждого региона, в особенности, изолированно развивавшегося, было своё историческое время (своя точка отсчёта, связанная, в частности, с обострением потребности в переходе к производству), лишь в рамках которого понятия "поздно" и "рано" правильно соотносились, обеспечивая верность указанной формулы.

          9. Община и государство

          Проблема соотношения государства и форм общины     В завершение данной главы, опираясь на всё вышеизложенное, следует дополнительно остановиться на проблеме соотношения государства и форм общины. Среди советских учёных бытует мнение, что между этими феноменами существовала жёсткая и нерушимая связь. А именно: государства образовывались лишь на такой стадии якобы развития-разложения первобытных общин, на которой последние приобретали форму соседских. Эта концепция исходит из всё той же апологетизации ошибочно понимаемой европейской истории и из представления о буржуазном характере процесса первичного классообразования.

          Понятно, что индивидуализированная соседская община (эталоном которой, тем более, считается германская марка) давала больше простора для развития внутри себя рыночных отношений, выделения богатых и бедных и т.п., то есть для всех тех процессов, которые и объявляются советской наукой основными при переходе от первобытности к классовым обществам. Совсем не случайно приоритет отдаётся именно данной форме: её реалии легче всего укладываются в прокрустово ложе господствующей и по сей день общетеоретической концепции.

          В общем виде предлагаемая отечественными историками схема выглядит так: в исходном пункте рисуемого ею исторического движения помещается родственная община (естественно, полностью отождествляемая с родовой), которая затем под давлением различных обстоятельств (и в первую голову, конечно, становления частной собственности) преобразуется в соседскую, в свою очередь являющуюся уже родной матерью наследующего ей государства. Правда, эту ясную перспективу странным образом затуманивает не менее популярный (с лёгкой руки того же К.Маркса и с ещё более лёгкой ноги И.Сталина) региональный принцип классификации, то есть подразделение общин на азиатские, античные, германские, а также кавказской национальности. Впрочем, в рамках общей теории эти два подхода стыкуются таким образом, что второй из них полностью поглощается первым. В самом деле, раз обязательной предтечей государства объявляется только соседская форма, а государства равным образом возникали на базе конкретных региональных типов хоть в Азии, хоть в Европе, то нельзя не заключить, что все эти общины, по сути — соседские, различия их второстепенны и обусловлены, допустим, лишь той или иной степенью сохранения родственно-родовых пережитков.

          Советские учёные в данном случае (как и во многих других) желают обнаружить в истории некую логику и линию развития (что само по себе замечательно). Но ищут её не там, где эта линия в действительности пролегала. Точнее, они смешивают в один коктейль, насильно связывают воедино два различных и содержательно автономных процесса. Во-первых, процесс "потестаризации"-политизации социумов (то есть становления классов-государств), представлявший собой главное содержание эпохи, обусловленный внутренними причинами и протекавший закономерно, поэтапно и повсеместно (то есть везде, где только возникали скопления, и даже там, где они не возникали, но просто повышалась общая социальная температура). Во-вторых, процесс деформации низовых социальных организмов (собственно общин, хотя нередко этим термином именуют и уже сложившиеся большие социумы-скопления, что неправильно; например: шумерские "храмовые общины" или античные города-полисы были уже не общинами, а возникшими на базе групп общин и по типу их конкретной формы потестарно-политическими племенными и государственными образованиями) — относительно второстепенный и посторонний первому, связанный прежде всего с влияниями внешних обстоятельств, случайный, не имеющий единого направления, то бишь представленный во множестве локальных образцов, никак не сводимых к общей схеме. По сути, в этом случае имело место не развитие, а эволюция. Но постановка общинных метаморфоз в один ряд со становлением классов и государств (что, повторяю, необходимо для "капитализированной" концепции классообразования) вынуждает советских учёных отыскивать во многом — единое, в просто расходящихся от одного корня вариантах (как расходятся генетически единые биологические формы в разных природно-географических зонах) — какую-то этапную последовательность, преемственность и связь.

          Конечно, решению этой задачи сильно мешают накопленные наукой факты, которые как-то не выражают особого желания влезать в выстроенную для них теоретическую клетку. Но это нежелание преодолевается или тенденциозным их истолкованием, или таким безразмерным растягиванием содержания понятия "соседская община", что его становится возможным применить к чему угодно.

          Действительные соотношения государства и форм общины     Каковы же были действительные соотношения исследуемых феноменов? Весьма далёкими от описанной выше схемы.

          Во-первых, государства вовсе не наследовали общинам вообще (а в особенности, германской соседской общине — марке) в обязательном порядке: в случае политических союзов, которые как раз и процветали в Европе, сначала образовывались варварские королевства, а уж потом, спустя три-четыре столетия, на контролируемых ими территориях в ходе постепенного совершенствования земледелия и с повышением плотности населения возникали деревни и связанные с ними общины-марки. До того же германцы предпочитали жить хуторами, ибо уровень продуктивности их земледелия просто препятствовал более скученному проживанию.

          Во-вторых, там, где классы-государства реально вызревали на общинной почве, характер этой почвы мог быть и был самым различным. Вышеупомянутые азиатские (точнее, передне- и восточно-азиатские) и античные (точнее, греческие и римские) общины как раз и представляли собою такие варианты родовых, родственных и соседских общин. Обязательной для данного процесса являлась не какая-то конкретная форма низовых социальных организмов, а ситуация наличия скоплений. А уж из какого рода элементов они состояли — было делом вторым.

          В-третьих, надо дополнительно уточнить, что в таком наследовании государства общинам конкретной формы главное значение имели вовсе не сами эти общины в качестве составных элементов, а прежде всего их формы как образцы, по которым велось социальное строительство; реальные предгосударственные структуры нередко представляли собой вовсе не союзы-совокупности общин, а одну разросшуюся общину, вообще даже некие квази- и сверхобщинные образования, в тигле которых возможные множества исходных низовых социальных организмов переплавлялись уже в некие единые и цельные социумы. Государства вызревали не на базе общин определённой формы, а на базе социумов, построенных по модели общины данной формы (при этом реальность, естественно, уже сильно отличалась от модели, как классический род — от материнской группы).

          Наконец, в-четвёртых, если государствам и предшествовали в действительности какие-то строго обязательные специфические формы общин, то эти последние определялись совсем по иным признакам. В рассматриваемый период, разумеется, наблюдалось вполне определённое развитие социумов, связанное, с их постепенной (поэтапной) "потестаризацией" и политизацией. И на этой прямой линии государства, конечно, наследовали не чему-либо иному, как потестарным общинам.

          Эволюция низовых социальных организмов     В то же время в истории происходила и собственная эволюция низовых социальных организмов, к числу которых принадлежали, в основном, общины. Как и всякая эволюция, она была обусловлена влияниями многих случайных внешних факторов природного и внешне-социального (политического) происхождения.

          У истоков этой эволюции, как понятно, повсеместно стояла классическая родовая община. С окончанием эпохи охоты на крупных животных как основы коллективного хозяйствования в наиболее благоприятных (с точки зрения объёма пищевых ресурсов) регионах она непосредственно преобразовалась в неоклассически-родовую, на основе которой в данных условиях в кратчайшие исторические сроки развернулся быстрый и интенсивный процесс становления классов-государств.

          В менее благоприятных, но всё же относительно сносных природных зонах исходные родовые коллективы распадались на группы бродячих охотников и собирателей, поддерживавших, однако, между собою тесные контакты и в известной степени сохранявших традиционные отношения. Практическое (то есть хозяйственное) единство тут было почти полностью утеряно, но зато почти в прежнем объёме сохранялось и поддерживалось единство социальное. На этой двойственной почве данной части наших предков задолго до становления христианства удалось-таки решить довольно хитроумную задачу: и ребёнка завести, и невинность соблюсти. С одной стороны, здесь, с опорой на индивидуально-групповой характер жизнеобеспечения, произошло выделение и упрочение родственных отношений, больших и малых семей, но с другой — при этом вовсе не были порушены многочисленные социальные связи за пределами указанных родственных групп. Данные связи просто постепенно поменяли форму, из родовых также преобразовались в родственные, стали осознаваться как таковые, что, конечно же, дало новый толчок к их дальнейшему развитию под этой новой вывеской — в особенности, с переходом к производству и возникновением скоплений. Последние тут и складывались как родственные потестарные общины, послужив предтечами соответствующих государств.

          Куда непригляднее развивались события в тех местах, продуктивность которых оставляла желать много лучшего. Здешние родовые коллективы разрушались до основания, люди вынужденно рассредоточивались по обширным пространствам с весьма низкой плотностью. Локализация и минимизация хозяйственно-родственных ячеек в данных условиях шли особенно радикально, а традиции родового коллективизма и вообще социальности несли особенно сильный урон. На деле в качестве основных низовых социальных организмов тут постепенно выделились взаимообособленные почти во всех отношениях малые семьи-домохозяйства.

          В дальнейшем, когда некоторое развитие производства позволило данным этносам частично сплотить свои ряды, когда опережающий, тем не менее, экономическое развитие естественный биологический прирост населения исчерпал пригодные для обитания свободные территории и вытолкнул массы людей в пограничные с другими этносами и с древнейшими цивилизациями зоны, когда, наконец, обратным образом, экспансия самих мировых цивилизаций дотянулась своими хищными щупальцами до данной отдалённой периферии, — в этих со всех сторон обострившихся условиях именно на базе указанных малых семей-домохозяйств стали по нужде складываться различные, преимущественно политические соединения — скопления и союзы. Что касается последних, то о них можно в данном контексте забыть (как о "нескопленческих" и необщинных), а вот скопления, разумеется, приобретали общинный характер, причём — при имевшихся исходных элементах, — в основном, соседского типа. Я написал "в основном" потому, что порой общины могли тут развиваться (в соответствующих условиях) и путём разрастания каких-то отдельных малых семей в большие и далее — в патронимии и родственные роды, хотя уже и совсем иного толка, чем рассмотренные выше (по полупрямой линии наследовавшие классическому роду; как понятно, речь идёт о различиях первичных и вторичных родственных образований), — с гораздо большей примесью индивидуальных начал, то есть с неизбежным приоритетом в социальной жизни соседских отношений перед родственными. Соответственно, и государства, формировавшиеся на базе таких общин (что любопытно, — изначально потестарных и даже частично политизированных по самим целям своего образования), были весьма непохожи на все прочие, имевшие место дотоле: по своей организации, идеологии, положению власти и личности и т.д.

          Таковы были три основных варианта эволюции низовых социальных организмов из числа действительно предшествовавших и послуживших основой становлению (или образцом для строительства) бюрократических государств — за исключением, разумеется, тех из последних, что сложились вообще не на общинно-скопленческой основе.

          Соотношение форм общин     Отсюда видно, что вышеуказанные формы общин не выступали друг в отношении друга как этапы большого пути, то есть не развивались последовательно одна из другой. Родственная община первого типа, конечно, восприяла в себя ошмётки родовой социальности и потому может рассматриваться в качестве наследницы классического рода. Но вовсе не прямой и, к тому же, не единственной и не главной, ибо в ряде регионов ей напрочь перекрыла все пути по принципу: "Вас здесь не стояло!" неоклассическая родовая община.

          Соседская же община вообще была из породы Иванов, не помнящих родства. Она не наследовала ни родовой, ни вышеуказанной родственной общинам, а становилась на пути полной прерывности социально-общинного, то бишь коллективистского бытия. В её основании лежали совершенно чуждые традиционному роду социальные элементы. Чтобы она возникла, род должен был погибнуть. Точно так же соседская община воротила нос и от родственной общины первого типа, предпочитая не иметь с ней ничего общего. Это были два совершенно чуждых друг другу варианта исторического развития — футболист и волейболист, играющие в мяч каждый на своём поле и по своим правилам. С другой стороны, в близких отношениях с соседской общиной состояла родственная община второго типа — однако это также были не отношения матери и дочери, а, скорее, двух сестёр, причём, естественным образом, весьма похожих друг на друга. Данная вторичная родственная община, разумеется, во всех своих отношениях с тёплой компанией прочих общин копировала дурные манеры соседской.

* * *

Таким образом видно, что формы процесса становления новых социумов и сам характер последних определялись многими факторами. Но чем больше переменных, тем многообразнее возможные варианты. Я вскользь (для наглядности и в целях борьбы с "демонистами") затрону ниже случаи:

         

— социально-экономических скоплений, возникших на базе сохранившихся неоклассических родовых общин (напоминаю, что отличие их от классических заключалось в индивидуализации процесса добычи или производства пищи) и использовавших в своём социоустроительстве их образец;

         

— экономически-социальных скоплений (с уже изменившейся расстановкой соответствующих приоритетов), сформировавшихся на базе и по модели родственных общин первичного толка;

         

— политических союзов, сложившихся в условиях отсутствия скоплений вообще.

          Но основное внимание я уделю вариантам политических скоплений, образовывавшихся тем или иным образом путём консолидации малых (или разросшихся из них больших) семей-домохозяйств. Причём буду исследовать больше не их нормальные, а искажённые внешними влияниями формы. Ибо практически интересны не просто данные варианты сами по себе в их чистом логическом виде, а объяснение связанного с ними исторического феномена античности.

         

Глава вторая. Варианты древнейших цивилизаций

          1. Происхождение первичных обществ Египта и Китая

          Общие черты первичных цивилизаций     Первичные цивилизации суть древнейшие в своём историческом времени. К их числу принадлежали цивилизации Египта, Междуречья, Крита, Китая, доарийской Индии, а также поздние в общечеловеческом масштабе, но первичные для своих изолированных регионов цивилизации Мезоамерики, Центральной Африки и т.п. Все они возникали, разумеется, в наиболее благоприятных природных зонах своих регионов и представляли собой, в основном, варианты образования и развития естественных социально-экономических и экономическо-социальных скоплений. Причинами этого являлась высокая продуктивность занимаемых ими территорий, а нередко и значительная неравномерность в их (данных территорий) распространении.

          С другой стороны, само то, что эти цивилизации возникали на заре региональной истории, предполагало неразвитость окружавшей их ойкумены, меньшую роль внешних факторов в ходе образования скоплений: политическая деятельность тут была больше внутренним делом и состояла в урегулировании взаимных отношений в скоплении, а не в защите от угроз со стороны. Просто хотя бы уже потому, что силы скоплений были заведомо значительно большими, чем силы рассеянной и никак ещё организационно не оформленной периферии. Катализаторами становления политических скоплений служили не столько случайные набеги равнозначных или же менее сильных врагов, сколько постоянная угроза со стороны более-менее организованных и сильных соседей. Стабильность и степень угрозы задавали величину потребности в политической консолидации; а какова была необходимость скопления, такова и его актуализация. Степень угрозы была, понятно, прямо пропорциональна степени мощи противника, то есть уровню его организованности и численности. В этом плане, скорее, сами скопления представляли опасность для окружавших их примитивных и рассредоточенных этносов, чем наоборот. Политические скопления обычно образовывались не в изначальных центрах цивилизаций под давлением периферии, а, напротив, на периферии — под давлением сложившихся цивилизаций. Таким образом, первичные скопления должны были быть по преимуществу экономическими.

          Например, по данным археологии, древнейшее китайское

"общество Шан-Инь (XVIII — XII вв. до н.э. — А.Х.), овладев искусством плавки и обработки металла, отнюдь не сразу стало использовать эту новую технику в военных целях"; в ранних культурах, "в основном, содержались жертвенные сосуды, а не оружие" (46, с. 14).

          В Египте древнейшие поселения были неогороженными. Даже в эпоху Среднего царства, выйдя на равнины Сирии и Палестины,

"египетское войско плохо умело брать укреплённые города" (13, с. 345).

          Все первичные цивилизации как экономические скопления были сходны. Повсюду имела место высокая плотность населения (в Междуречье "развалины крупных городов, как, например, Ларсы и Урука, находились на расстоянии всего лишь 24 км друг от друга" — 1, с. 45), порождавшая интенсивные процессы самоорганизации социумов и высокую степень их целостности, внутреннего коллективизма. Власть здесь вырастала естественным образом — как внутренняя общественная потребность, отчего между нею и управляемым населением сохранялся весьма доверительный контакт. Это были не посторонние друг другу структуры, заключившие договор о сотрудничестве на определённых условиях, а связанные тысячами нитей взаимных обязанностей и прав социальные подразделения, части одного целого. Естественно, и функции власти в данном случае были обширны, охватывая даже в первоочередном порядке и руководство хозяйственной сферой жизнедеятельности общества.

          В то же время различные цивилизации имели и свои особенности, связанные преимущественно с тем, на какой исходной базе они были основаны. Понятно, что прежде всего это были экономические скопления, что обусловливало их сходство. Но во вторую очередь, это были скопления особых элементов (моделей), из чего и проистекали различия. Ниже я постараюсь очень коротко дать представление о сущности этих различий на примере цивилизаций Древнего Египта, Китая и Месопотамии. Разумеется, я не буду исследовать всю историю развития данных цивилизаций, а опишу лишь основные типологические черты их собственного древнейшего периода. В дальнейшем, безусловно, развитие этих обществ продолжалось, и они ушли далеко от первоначальных форм, но тем не менее то, что было заложено с рождения, давало о себе знать в куда более поздние периоды.

          Возникновение скоплений в Нильской долине     Древнеегипетская цивилизация сформировалась в узкой долине Нила, отличающейся выдающимся плодородием почв и окружённой поначалу степями, со временем превратившимися в пустыни. Здесь имели место две важных природных особенности: высокая продуктивность и крайняя неравномерность в распределении продуктивных территорий (то же самое, но в меньшей степени характерно было и для Месопотамии).

          Впрочем, это поначалу мало интересовало окрестное население, которое проживало большей частью в саванне, охотясь на крупных животных. Однако вымирание последних и постепенное запустынивание степей поставило родовые коллективы перед проблемой выживания. Надо было менять способ жизнеобеспечения. Разумеется, эти изменения не могли быть резкими, а потому первоначально состояли лишь в частичных вынужденных модификациях привычного способа жизнеобеспечения. Предки египтян должны были прежде всего попытаться перейти от охоты на крупных животных к охоте на средних и мелких. Это являлось общим правилом для всех регионов: никто не в состоянии был сразу перейти к производству, ибо обязательными предшественниками его выступали развитые собирательство и охота на мелких и средних животных. Причём второй вид присваивающего жизнеобеспечения должен был предшествовать первому. Опуститься до собирательства, а затем и до производства охотники могли, лишь исчерпав жизнеобеспечивающие возможности охоты вообще. Поэтому естественным следствием гибели одних объектов охоты стало не забвение самой охоты, а обращение её на иные объекты.

          Однако такой переход, как известно, ставил под удар существование больших сообществ людей, сформировавшихся как классические родовые коллективы. Они должны были или распасться на меньшие группы, или искать какие-то возможности к сохранению. Разумеется, всякое целое стремится к самовоспроизводству (в силу обратной инерции частей), а вовсе не торопится погибнуть. Перед предками египтян стояла дилемма: или сменить способ жизнеобеспечения, или же найти такое место обитания, где охота на средних и мелких животных была бы достаточной для прокорма больших сообществ. Второе, безусловно, было предпочтительным и даже единственно возможным. Ибо освоение нового способа жизнеобеспечения гораздо сложнее не только привычной для кочевников смены мест обитания, но даже и смены социальных форм. Таким образом, альтернатива сводилась либо к распаду на малые группы охотников, либо к поиску более благоприятных зон. Прежде благоприятными были те области, где имелись крупные животные, теперь же — где больше было прочей животной и растительной пищи.

          Но такой зоной как раз и являлась долина Нила. Надо полагать, что дикорастущие злаки плодоносили здесь почти столь же обильно, как позднее культурные растения, создавая почву для прокорма множества животных. Родовые общины с окрестных территорий стали естественным образом стекаться сюда, и те, которые "стеклись", не испытывали острой потребности в рассредоточении и разрушении традиционных форм общежития. В результате этого процесса в данном районе довольно быстро (конечно, в исторических масштабах) образовалась перенаселённость. Которая имела два важных последствия. С одной стороны, она принудила людей к освоению собирательства, а затем и к занятиям земледелием, а с другой — к упорядочению взаимных контактов, то есть к образованию потестарных структур.

          Здесь в первую очередь важно то, что эти структуры образовывались в рамках скоплений, состоявших из родовых общин. Конечно, последние претерпевали изменения в связи с исчезновением нужды в коллективном характере охоты и жизнеобеспечения вообще, превратившись в неоклассические. Процесс труда тут индивидуализировался, что позволило обособиться отдельным семьям и сложиться зачаткам родственных отношений. Но само сохранение большого коллектива как практической, реально существовавшей целостности вело к значительной консервации традиционных отношений. Отчего чахлые ростки родства не дали существенных побегов, не изменили в корне бытия данных сообществ. Социальные связи новых объединений развивались на базе родовых, трансформируя их в своих нуждах. Образовывались родо-потестарные общины, а затем государства.

          Возникновение скоплений в долине Хуанхе     В восточно-азиатском регионе нет зон, сходных с условиями Нильской долины и Междуречья. Местность тут преимущественно горная. Лишь в среднем и нижнем течении Хуанхе образуется обширная долина с лёссовыми почвами. В целом, плодородие их ниже, чем в Нильской долине, а распространение продуктивных территорий носит более равномерный характер. Поскольку же корм произрастал здесь в древности (ныне это уже окультуренные площади) повсюду одинаково, то и животные пищевые ресурсы распределялись так же. При средней (читатель, надеюсь, понимает относительность этого понятия), повторяю, их обильности.

          Когда в данном регионе вымерли крупные животные, местные родовые коллективы вынуждены были распасться на меньшие группы охотников на мелких и средних животных. В то же время относительно благоприятная среда обитания позволяла этим группам, во-первых, сохранять масштабы большие, чем малая семья, а во-вторых, промышлять поблизости друг от друга, сильно не разбредаясь и поддерживая между собой достаточно частые и тесные контакты. В таких условиях, с одной стороны, шёл процесс становления и развития родственных связей в значительном числе поколений, а с другой — поддерживался коллективизм общего бытия (начиная от родового и вплоть до этнически-племенного). Который постепенно (а процесс этот был очень длительным: цивилизация Шан в общеисторическом времени на две-три тысячи лет моложе египетской) из традиционно-родового преобразовывался в родственно-родовой. Главное тут заключалось в том, что распалось практическое совместное общежитие и исчезла потребность в регулировании его внутренней жизни. Род потерял большинство своих функций. Тем самым была в значительной мере расчищена площадь для проклёвывания и укрепления новых отношений.

          Вынужденное раздельное бытие членов родовых коллективов порождало их всё возраставшую хозяйственно-групповую обособленность, причём внутренняя самоорганизация этих групп строилась уже на базе родственных связей. Классический род в его полувиртуальном бытии на деле состоял уже не из половозрастных, а из родственных групп. Отправной точкой постепенно становился именно линидж. Повышалось общее значение и влияние родства. Отчего и сущность надхозяйственного единства всё больше перелицовывалась, переосмысливалась в духе родственного союза. Как отмечалось выше, классический род легко допускает подмену своих принципов конституирования родственными. Такая подмена и осуществлялась с течением времени на территории долины Хуанхе, сопровождаясь и более существенной деформацией всех вообще отношений членов рода. Классический род превращался в родственный. Этот процесс протекал на протяжении многих тысячелетий в рамках постепенной смены способов жизнеобеспечения, но в целом завершился (к моменту образования скоплений) на достаточно примитивном уровне. О чём свидетельствует неразработанность родственной терминологии даже в позднейший период Чжоу.

          "Чжоусская система в принципе аналогична иньской. В ней нет противопоставления прямых и боковых родственников (в частности, отец и братья отца обозначались в ней одним термином). Не различаются в чжоусское время также кровные родственники и свойственники (брат матери терминологически совпадает с отцом жены и т.д.)" (28, с. 278).

          То есть родовые связи на деле подменились родственно-родовыми, но в последних ещё явственно проглядывала предковая форма организации.

          Древние китайцы долго пробавлялись охотой (даже в рамках сложившейся цивилизации Шан она ещё играла немалую роль в жизнеобеспечении). Лишь общий рост плотности населения на всей обширной территории и оскудение животного мира побудили их уделять больше внимания собирательству и наконец перейти к культивированию чумизы и проса и животноводству. Но земледелие потребовало оседлости, образования поселений, которые со временем стали совместными, приняли характер скоплений. Почему?

          Во-первых, для этого имелась возможность в виде высокого плодородия почв. Во-вторых, сохранение значительного коллективизма, хотя и перекрасившегося из родового в родственно-родовой, способствовало тяготению новоявленных земледельцев друг к другу в рамках как их родственных групп, линиджей, так и в целом "родовых" коллективов. Такое тяготение частей к сплочению имелось всегда, но здесь оно наконец получило возможность к реализации. В-третьих, нельзя отрицать и какой-то (хотя и не решающей) роли учащения конфликтов с иными родами и этносами.

          В-четвёртых, с переходом к земледелию произошла вторичная переоценка степени благоприятности территорий. Если раньше люди ориентировались на места, изобилующие животными, то теперь лучшими стали считаться области, более пригодные для земледелия. Место лесов заняли поля. То есть открытые ровные участки с хорошим естественным орошением и высоким плодородием. Наиболее притягательные в этом смысле местности заселялись более интенсивно и, следовательно, кучно.

          В-пятых, в иных регионах эффективность и само существование земледелия требовали проведения комплекса некоторых предварительных очевидных (то есть не связанных с открытиями и технологическими революциями) работ. Эффективность могла быть повышена, например, путём создания системы искусственного орошения, чем, как известно, были очень озабочены древние египтяне и обитатели Междуречья. Но это — вторичная потребность. Первичной, разумеется, является необходимость в обеспечении условий для самого существования земледелия. Если оно невозможно или находится в постоянной опасности, то людям становится уже не до повышения эффективности.

          Для долины Хуанхе характерны как раз частые катастрофические наводнения. У её древних насельников-земледельцев имелась острая потребность в ликвидации этой угрозы. Бороться с ней можно было лишь путём строительства заграждений, плотин, рытья отводных каналов, углубления русла реки и т.п. Все эти операции требовали труда многих людей, не могли быть выполнены силами малых групп, что дополнительно подталкивало их к сплочению и совместным поселениям. Легенды Китая прославляют своих древних правителей прежде всего как строителей плотин и других ирригационных сооружений.

          Последствия становления таких совместных поселений уже известны: на их почве формировались потестарные структуры. Только этот процесс протекал тут (в отличие от Египта) уже на базе родственных, а не неоклассически-родовых групп.

          Наконец, в-шестых, сам родственный характер формировавшихся низовых социальных организмов, как будет подробнее пояснено ниже, в отличие от родового автаркизма, вёл к образованию больших родственно-этнических общностей, племён, которые осознавали свою генетическую связь (особенно, при поддержании тесных контактов при низкой степени рассредоточения), склонны были держаться вместе и в определённых случаях даже создавать надплеменные потестарные структуры. Такими случаями являлись, например, эпохи переселения на новые территории; для шанцев было как раз характерно, что в долину Хуанхе они пришли с запада, потеснив местное население. Это способствовало, с одной стороны, развитию по типу политического союза, только на гораздо более примитивной и тем самым коллективистской основе, а с другой — расселению на новых территориях (в окружении враждебного коренного населения) большими группами, способными постоять за себя.

          Итак, каков бы ни был конкретный путь образования древнекитайской государственности, существенно важно то, что складывание её происходило на базе исходных элементов, представлявших собой родственно-потестарные общины.

          Факты: Китай     Древнейшей китайской цивилизацией, относительно которой сохранились достоверные сведения, являлась цивилизация Шан. И уже она основывалась на культе предков, что является явным признаком ведущей роли в социуме родственных связей.

          "Вероятно, в конце периода Шан-Инь, когда вожди союза племён стали превращаться в царей, наделённых божественной властью, предки этих царей стали почитаться в качестве потомков Великой матери, а первопредком их был назван сын Великой матери — Хуанди" (46, с. 13).

          Этому первопредку, как и прочим предкам вана, воздвигались алтари. Насаждалась идеология

"происхождения всех племён, входивших в союз, от первопредка вана" (там же). "Архаические формы гиероглифических знаков "ван" (царь) и "цзу" (предок), встречающиеся в гадательных надписях, тождественны друг другу" (1, с. 639).

          В качестве основных авторитетов, к которым обращались ваны с гаданиями по поводу успешности тех или иных своих действий, были, естественно, их предки. И само положение этих ванов в качестве вождей и лиц, имеющих право надоедать духам предков просьбами, было обусловлено их мифической родственной близостью к ним.

          Династии Шан наследовала (по самому авторитетному в юриспруденции праву завоевания) родственная ей этнически и культурно династия Чжоу. Она обеспечила современных исследователей гораздо большим количеством материала. И весь этот материал показывает огромное значение для жизни чжоусского общества родственно-клановых отношений. Чжоусцы называли себя и близкие племена "хуася".

          "С точки зрения самих "хуася", в основе их общности лежали узы родства, единство происхождения" (28, с. 272).

          Именно для чжоусцев была характерна пресловутая система цзун-цзу, претендующая на роль классического образца построения социальных связей в форме родственных. И даже много позже китайскую знать было принято именовать весьма красноречивыми терминами "благородные отцы" и "родители народа". Наконец, самая древняя, авторитетная и признанная в качестве официальной идеологии "философия" Китая — конфуцианство, представляло собой не что иное, как апологию патриархально-родственных отношений, выдаваемых за идеальный образец общественных отношений вообще и взаимоотношений власти и народа, в частности.

          Факты: Египет     В то же время в Египте институт родства, особенно в раннюю эпоху, был неразвит. О его наличии имеется несопоставимо меньше сведений, чем даёт древний Китай. Родство формировалось в Египте преимущественно лишь в связи с развитием права наследования в узких рамках малой семьи, а главное, под контролем уже сложившегося в рамках родовых традиции и ментальности государства, системы общественного управления. Это априори исключало возможность выдвижения родственных связей на роль социоустроительных.

          Разумеется, как побочный феномен родственные связи развивались прежде всего в среде бюрократии: ведь наследование общественного положения (я не пишу: "социального статуса", ибо с последним в Египте, как будет показано ниже, имелись значительные сложности) являлось куда более важным, чем наследование имущества. Однако и тут существенными были лишь связи в рамках малой семьи. Обычная формула, которой египетские вельможи характеризовали свои родственные отношения, гласила:

          "Я был воистину человеком, любимым своим отцом и хвалимым своей матерью... пользующимся расположением своих братьев" (53, с. 24).

          И всё. Причём так скромно данные вельможи имели обыкновение заключать свои пространные автобиографии, в которых подробнейшим образом перечисляли все занимаемые ими в течение жизни должности и поручения, которые давали им фараоны, многословно описывали расположение, которое оказывало им Его Величество вплоть даже до перечисления отдельных случаев и знаков выражения этой благосклонности. От Древнего царства

"сохранились "жизнеописания" сановников начала IV династии, высеченные на их гробницах, но это по существу перечни занимавшихся ими должностей" (13, с. 189).

          Сие, конечно, было не случайным, а отражало реалии эпохи, отсутствие того самого стабильного социального статуса, который опирался бы на что-либо иное, кроме случая и воли фараона. Положение человека, в том числе и любого чиновника, определялось его происхождением не как юридическим фактом, имеющим какие-то социальные последствия, а как фактом практическим: тот, кто родился в семье высшего чиновника, имел больше шансов попасться на глаза фараону, воспитываться с его детьми, маленькими фараончиками, и (при наличии определённых способностей и талантов) мог сделать успешную карьеру. Её мог сделать и человек со стороны, но ему, безусловно, было труднее продвинуться наверх (ситуация, идентичная реалиям зрелого советского строя). Не имело никакого формального значения, кем был дед, но конкретно-практически было важно, кто отец. Сын и знал лишь своего отца да примкнувших к нему, наподобие Шепилова, мать и братьев (последние росли в той же обстановке и могли даже больше преуспеть на ниве государевой службы и оказать при случае протекцию; недаром про сестёр в приведённой цитате совсем забыли). Я многократно писал выше, что обнаруживаются и развиваются лишь те отношения, которые имеют практический, социальный смысл и значение для личности. Неразвитость отношений родства даже в среде высшей бюрократии Египта свидетельствует об общей несущественности их в качестве социообразующего фактора.

          Косвенно о том же свидетельствует и характерная для египтян вера в особую связь между человеком и его личным именем: последнее рассматривалось чуть ли не как опора бытия индивида.

          "Сохранение имени человека означало сохранение его личности" (13, с. 182).

          Такая идеология маловероятна для родственного общества, где на первом месте стояло не личное, а семейное, групповое, клановое имя (фамилия).

          В то же время весомыми в Египте на протяжении многих тысячелетий оставались пережитки классически-родовых отношений.

          "В древнеегипетском "Речении Ипусера" "земля перевернулась, подобно гончарному кругу", ибо "человек убивает братьев матери своей"" (12, с. 100).

          Тут прямо затылком ощущается дыхание материнского рода. О его зримом присутствии свидетельствовала и высокая роль женщины в Египте. Наследование власти фараонов долго осуществлялось по женской линии.

          "Египетские цари избегали выдавать своих царевен за иностранных государей, так как брак с египетской царевной давал по египетским законам её мужу право претендовать на египетский престол" (13, с. 399). "Внутри самой царской семьи хозяйство царицы было отдельным от хозяйства царя" (там же, с. 151),

что очень смахивает на ситуацию раздельного хозяйствования мужа и жены — членов двух разных родов; при прочном выделении семьи такое изживалось. В раннем пантеоне высшими божествами, освящавшими власть фараона, были некие "владычицы" Верхнего и Нижнего Египта. Наконец, в истории Египта неоднократно отмечались и случаи, когда трон фараона занимали женщины (не считая даже пресловутой Клеопатры), аналогов чему практически не было в древней мировой истории.

          2. Типовые особенности древнейших обществ Египта и Китая

          Принцип организации нового общества     Принцип организации любого типа скоплений, а затем и выросших из них обществ, зависит, с одной стороны, от цели, с другой, от свойств исходных элементов, то есть опять же от тех принципов, которые они исповедуют в своём устройстве. Если такими элементами были родовые общины (точнее, само исходное скопление представляло собой такую общину), то и наследовавшее им общество в своей организации опиралось на принципы родовых связей. Если же в основе имелись родственные группы, то и в дальнейшем социальном строительстве использовались принципы родственной связи.

          Новые социумы вырастали как продолжения, как клоны старых. В то же время я недаром использую именно термин "принципы", а не пишу, что в основе новых обществ лежали родовые или родственные отношения. Потому что последние, конечно, и не были способны к выполнению такой роли. То, что было достаточным и эффективным для малых групп и коллективов, не могло стать реально основанием больших сообществ, к тому же сущностно иного типа. Вспомним, что точно так же и классический род, взяв за образец материнскую группу, использовал на деле лишь её принципы, далеко уйдя от оригинала в своём практическом построении. И даже сами эти принципы со временем в силу практической необходимости претерпели всевозможные деформации и усовершенствования. Аналогично, и в рассматриваемых случаях старые формы наполнялись новым содержанием, которое, приспосабливаясь к этим формам, одновременно и приспосабливало их к себе.

          Особенности исходного материала имели, пожалуй, даже более важное значение, чем цель формирования скопления. Ибо цель эта реализовывалась имевшимися в наличии средствами, характер которых определял способы её достижения. В тех же случаях, когда цели были идентичны, все особенности обществ тем более были связаны с различиями исходных элементов. То бишь в исследуемых здесь обществах Египта и Китая — родовой и родственной общин.

          Особенности становления потестарных общин     Таким образом, становление потестарных общин в Египте и Китае происходило на базе разных исходных элементов. Это не могло не отразиться и на ходе данного процесса. В первую очередь, — на характере выделения лидера. Если в Китае им закономерно оказывался патриарх, родоначальник, опиравшийся в своей борьбе за власть на родственников и само своё право на первенство обосновывавший своей родовитостью, близостью к неким значительным предкам, то в Египте несчастным вождям приходилось выделяться личными качествами: организационными и военными талантами, колдовским мастерством и пр. Опорой их были не родственные группы, обязанные помогать родичу вообще, а старшему родичу — в особенности, а, если можно так выразиться, сторонники и зависимые (прикармливаемые) члены рода. Взаимоотношения между вождём и его приспешниками в данном случае были чисто личными, ничем не обусловленными, что позднее и отразилось во взаимоотношениях фараона и его аппаратчиков, которые обычно выставляли себя в качестве особо доверенных лиц, друзей Его Величества, но никак не родственников.

          С другой стороны, добившемуся доминирования в своей родовой общине лидеру сложнее было передать это доминирование по наследству: во-первых, просто некому, ибо связь отца и сына была не прочнее связи вождя и соратников; во-вторых, из-за сохранявшегося преобладания традиционных норм, предусматривавших смену субъектов власти в рамках возрастной группы, а вовсе не по принципу кровной связи. Конечно, передача власти от отца к сыну постепенно вызревала и тут, но прежде, наверное, сложилась передача её в рамках одного рода (от сородича к сородичу), господствовавшего над другими родами (естественно, не в силу идеологии родственного старшинства, а средствами чистого насилия).

          Понятно, что на первых порах данный лидер рода мало чем отличался от своих соратников.

          "Глядя на гробницы вельмож, почти не уступавшие царским, можно заключить, что при I династии сам царь не выделялся в окружении могущественных вельмож, хотя он и был их главой. Гробница иного сановника затмевала царскую" (13, с. 153).

          В патриархально-родственных обществах отличие патриарха от всех остальных членов рода выглядело гораздо разительнее. В Китае социальная стратификация была жёстко ритуализирована, каждый сверчок знал свой шесток. Никому и в голову не могло прийти сравняться в чём-либо с ваном — независимо от имевшихся материальных и прочих возможностей.

          "При жизни человека соблюдаются различия в головном уборе, одежде, размерах вознаграждения, количестве полей и размерах жилищ. После смерти — в размерах внутреннего и внешнего гроба, савана и покрывала, могилы и надмогильного холма. Как бы мудр и благороден ни был человек, он не осмеливается носить одежду, не соответствующую его рангу; как бы ни был он богат, он не решается воспользоваться благами, не предусмотренными его вознаграждением" (54, сс. 167-168).

          Родственные группы были в большей степени обособлены и резче противостояли друг другу, чем группы и члены отдельных групп внутри классического рода. Но зато последний в целом, обратным образом, гораздо больше обособлялся от всех прочих родов, чем родственные группы или общины друг от друга: родственные связи легко прослеживались и за пределами конкретных социальных организмов, объединяя их в каких угодно принципиально масштабах. Поэтому амбиции лидеров данных двух образований удовлетворялись по-разному. В родственной общине была возможной и внутренняя борьба за власть, и размеры этой "внутренности" могли быть сколь угодно значительными, на деле незаметно перетекая во "внешность" (пока с них нечего взять, человек человеку — зять; когда ж в грабеже есть толк, человек человеку — волк).

          В классическом же роде внутренняя борьба была заметно ограничена в масштабах из-за малости самого образования, разраставшегося лишь по мере естественного прироста своих членов и, отчасти, — путём адопции. Кроме того, она относительно затруднялась и традициями коллективизма, "групповщиной и дедовщиной". Как целое, неоклассическая родовая община была, безусловно, мощнее родственной. Авторитет обычая в ней эффективно противостоял авторитету личности, какой бы значительной последняя ни была, и подчинял себе её волю. Но зато для внешних военных действий в данном случае открывались ослепительные перспективы — в смысле готовности ввязаться в драку, ожесточённости (в отношении врагов — иных родов) и с точки зрения способностей родового коллектива к тотальной мобилизации.

          Повторяю: классический род по своей природе был значительно резче противопоставлен остальному человечеству, чем родственный. Ведь родство является связью, по природе своей выходящей за пределы любой конкретно обособленной в своём воспроизводстве группы и существующей сама по себе независимо от степени этого обособления. Хозяйственно-родственные группы, линиджи могли быть связаны друг с другом через матерей, сестёр, племянников и прочую воду на киселе, обнаруживая в этом некую почву для дружелюбных контактов и сотрудничества. Классический же род был строго локализованной, внутренне замкнутой, спаянной единством хозяйственно-социального бытия общностью, не нуждавшейся ни в каких связях с внешним миром (кроме брачных, которые также жёстко регламентировались и локализовывались), не имевшей таких связей и, более того, — активно отторгавшей их. Это способствовало тому, что если самоорганизация родственных групп в потестарную общину происходила преимущественно мирным путём, то для родовых общин этот путь был в основном закрыт. Властные амбиции лидеров, ограниченные малыми размерами данных социумов и силой традиционных механизмов, имели зато опору в повышенной сплочённости и агрессивности родовых коллективов и могли легче удовлетворяться за счёт соседей. Потестарные организмы тут формировались лишь в рамках одной общины, но межобщинные отношения выяснялись чаще, причём обычно — силой оружия. Роды выступали в этих конфликтах как единые организмы во главе со своими лидерами. Это вело к большему значению в соответствующих потестарно-политических процессах военной функции. Известна роль завоеваний в становлении единого египетского государства.

          "Борьба между верхнеегипетскими завоевателями и Нижним Египтом красной нитью проходит через историю Раннего царства" (13, с. 153). (Кстати, неудивительно, что завоеватели происходили именно из Верхнего Египта, ибо именно здесь находилась основная житница страны; Нижний же Египет славился прежде всего садами).

          При таком насильственном пути "потестаризации" победитель обычно включал побеждённых в сферу своего влияния, приобретая над ними уже не ограниченную никакими традиционными нормами власть (какие могут быть церемонии в отношении "нелюдей"?). Это способствовало формированию деспотических форм правления.

          Однако важно то, что даже в тех случаях, когда происходили завоевания одного социума другим (например, шумерские и аккадские города-государства объединялись каким-нибудь Саргоном, Верхний и Нижний Египет — Менесом, а Шан-Инь покорялась Чжоу), идеология конкретного (родового или родственного) общинного бытия (подчёркиваю, что речь идёт именно об идеологии, о форме, образце, а вовсе не о реальном общинном бытии) оставалась основой новых государств. Ибо и с той и с другой сторон (завоевателей и завоёванных) в перечисленных случаях имелись естественно вызревшие социумы-государства с определённой идентичной структурой и ментальностью, легко состыковывавшиеся в одно целое.

          Социальный статус в роде     О различиях родовой и родственной общин я уже писал выше. Однако акцентирую ещё раз внимание читателя на некоторых важных для понимания нижеследующего текста моментах.

          Во-первых, классический род и наследовавшие ему разнообразные родовые общины представляли собой в высокой степени целостные организмы — с развитой внутренней стратификацией, чётко организованным взаимодействием страт (половозрастных групп), сильным коллективизмом, практическим (то есть направленным на решение основных задач воспроизводства людей) характером и ярко выраженной обособленностью от остального мира. Это были действительные целые, самодостаточные совокупности функционально обособленных и взаимозависимых частей. Родственный род, основывавшийся именно по принципу родства, а вовсе не во имя решения задач конкретного воспроизводства (то есть не являвшийся реальным хозяйственно-практическим единством), а также и родственная община как чисто пространственное скопление и потестарное соединение множества отдельно хозяйствующих и однородных (то бишь не различающихся функционально) линиджей в этом плане родовым образованиям и в подмётки не годились.

          Соответственно, во-вторых, все значимые связи людей в данных родовых организмах носили сугубо социальный и тем самым исключительно функциональный характер (и именно поэтому предназначались только для внутреннего употребления, не выходили за рамки конкретных родовых коллективов). В противовес этому, например, родственная связь имеет исходно биологическую природу, обладает собственным существованием и содержанием, не сводящимся только к какой-то её социальной роли (отчего эта связь и могла прослеживаться за пределами отдельных социумов, носила космополитический характер). Взаимоотношения и взаимодействия половозрастных групп в классических родовых структурах являлись чисто практическими и функциональными: этим исчерпывалось всё их содержание. И в этом же состояла их важнейшая отличительная черта. Правда, лишь в отношении родственных связей, а вовсе не абсолютно, поскольку то же самое можно утверждать и обо всех чисто социальных связях любого типа, то есть о собственных связях частей любого целого вообще.

          Отсюда, в-третьих, проистекала значительная вписанность личности в классически-родовой коллектив, её частичность, то есть полная подчинённость интересам целого (совпадавшим с её собственными коренными интересами) и, следовательно, его порядкам — правилам общежития. Род довлел над своими членами и являлся для них наивысшей ценностью и непререкаемым авторитетом. Существование отдельного человека в этих условиях носило главным образом функциональный характер.

          Таким образом, родовые организмы представляли собой обособленные микрокосмы, своеобразные "чёрные дыры" во Вселенной человечества, замыкавшие на себя все "гравитационные линии" связей своих членов. Сие происходило по двум причинам: из-за большой "массы" (целостности) и сильного "тяготения" самих данных структур и ввиду отсутствия на соответствующем уровне развития каких-либо иных значимых связей людей, кроме чисто социальных. Поскольку первобытный человек не имел иного, самостоятельного в отношении рода бытия, то последнее закономерно и сводилось у него лишь к чисто внутриродовому, то бишь функциональному.

          Повторяю: род содержательно сосредоточивался вокруг процесса общего воспроизводства. Формально он структурировался по полу и возрасту. Но данные группы внутри себя ничем на деле не связывались, кроме общей функции, а межгрупповая связь сводилась к той же функциональной кооперации в рамках разделения труда (в самом широком его понимании и применении: ведь воспитание детей — это тоже труд). Все связи в роде на деле были функциональны: это были связи частей целого.

          При этом данные функции были непостоянными, текучими, не закреплёнными за конкретными личностями. Ибо прежде всего связывались с возрастом. В течение жизни человек переходил из одной возрастной группы в другую и тем самым менял своё функциональное лицо. Становился иной частью.

          Таким образом, члены родовых общин не имели не только автономного, но даже и постоянного по содержанию бытия, которое сообщало бы индивидам некий пожизненный социальный статус. Раз последний не находил себе опоры вне социума, то он мог основываться лишь на чём-то внутри него. Единственным основанием тут являлась функция (ибо части в целом различаются функционально). Но и функции в роде закреплялись за половозрастными группами. Социальный статус носил не личный, а групповой характер. Личность и в этом плане не обладала отдельным бытиём.

          Закономерно, что и взаимоотношения людей в роде строились как групповые, а не индивидуальные. И строились они, как понятно, на чисто функциональной основе. Управление и "право" также имели тут в качестве своих субъектов и объектов не личности, а группы, рассматриваемые как функции. Человек в роде являлся, по сути, не центром тяготения сложных отношений (типа родства), а просто единицей конкретной группы с конкретной функцией: это был воин, земледелец, старейшина-управленец и т.п.

          Функциональность в Египте     При такой исходной точке первыми шагами в обретении личного статуса должны были стать: индивидуализация бытия индивида, выделение его из группы, а затем — увязка его положения с конкретной функцией. Только исполняемая функция и могла тут представлять собой базу социального статуса личности. При этом должен был остаться открытым вопрос о происхождении этой функции: каким образом она доставалась человеку? Пока не вызрели отношения родства и наследования общественного положения, исполнение той или иной функции оказывалось обусловленным лишь волей общественной власти, персонифицированной в лице её представителей, то есть в конечном счёте — в лице вождя, фараона. Что и отражалось в описанном выше положении даже высшего египетского чиновничества.

          Аналогичным было положение и всего остального населения. Члены социума рассматривались центральной властью и господствовавшей ментальностью вообще в типично родовом духе: как потенциальные и актуальные исполнители определённых функций. Сохранялись даже некоторые следы половозрастного подхода: например, основой армии была молодёжь, хотя при нужде она, армия, комплектовалась в виде ополчения путём общей мобилизации.

          Но прямое половозрастное функциональное деление в новом обществе было, разумеется, невозможным. С одной стороны, слишком уж много образовалось общественно необходимых функций, для исполнения которых не хватало традиционных для половозрастного деления четырёх основных групп. С другой стороны, эти функции и качественно стали таковы, что требовали уже профессионализации, пожизненного осуществления. В особенности там, где примешивался ещё и социальный интерес, где функции (в первую очередь, управленческие) были связаны с высоким общественным статусом. В силу всего этого функциональное деление общества в основном утратило связь с полом и возрастом. Но тем самым оно перестало быть в этом смысле и групповым; а поскольку никаких иных групп, помимо половозрастных, тут не было, — то личность вступила в непосредственное отношение с властью, оказалась на общественном поле один на один с нею.

          Отныне именно власть (за неимением других подходов) стала определять, кому из членов социума чем заниматься, обеспечивая совместное воспроизводство. Это выглядело так, что фараон давал поручения чиновникам по организации тех или иных работ; там, где работы были постоянными, разовые поручения превращались также в постоянные, то есть в должности. Данные чиновники рыскали по стране, комплектуя из населения рабочие отряды. Само население рассматривало это как норму и, возглавляемое конкретными руководителями, писцами-учётчиками и надсмотрщиками (ведь главное в любой организации, как правильно заметил позже основатель новейшего деспотизма, — учёт и контроль), под развёрнутыми знамёнами дружно принималось за дело: пахало, сеяло, собирало урожай, рыло каналы, строило плотины и пирамиды-мавзолеи для своих вождей.

          Никто не мог уклониться от навязываемой функции, причём вовсе не потому только, что она навязывалась силой, а прежде всего потому, что данная система функционирования общества отвечала господствовавшей ментальности, тем традиционным порядкам, на базе которых вырос социум. Лишь со временем правители своими указами стали освобождать отдельные храмы, их служителей и челядь от таких общих трудовых повинностей. Фараон запрещал чиновникам

"захватывать (то есть привлекать в состав трудовых отрядов, на общественные работы — А.Х.) каких-либо жрецов, которые в номе (единица территориально-административного управления — А.Х.)", "какой-либо челяди, которая находится на какой-либо пашне бога", а также забирать у этих храмов различный инвентарь, семенной материал и пр., потребный для осуществления общественных (царских) работ (53, с. 19). (Что любопытно, карой для нарушителя был перевод из чиновников также в члены одного из трудовых отрядов — из самых тяжёлых: "он будет помещён сам в какое-либо стадо (красноречивое название для трудовой группы — А.Х.): или гранитные каменоломни, или место пахоты ячменя и эммера" — там же).

          Вслед за храмами подобный иммунитет со временем стал распространяться и на имения высших чиновников, друзей фараона и т.п. Так постепенно и разбазарили "Великий Египет".

          Однако тут интересно само наличие практики специального освобождения от повинностей и изъятий, которая показывает, что даже жрецы и храмовое имущество находились в полном ведении управленческого аппарата. Что уж говорить об остальном — простом населении! Все египтяне обязаны были исполнять предписанные им властью функции, и, более того, как видно из цитаты, даже инвентарь, семена и т.п. рассматривались традицией как общественное достояние, которым также имела право распоряжаться власть в лице конкретных чиновников.

          Сами же эти чиновники, как отмечалось, также не были юридически обособленной группой, то бишь обособленной как-либо иначе, кроме как функционально. Аппарат в своей массе вплоть до самых верхних этажей (за исключением только самого фараона — обратите внимание на эту исключительность!) формировался вовсе не по родственному или какому-нибудь иному особенному признаку, а вербовался из тех же общинников по принципам грамотности, сметливости, обладания организаторскими талантами. Учиться, учиться и учиться! — призывали в своих поучениях египетские отцы египетских же детей: выучишься — начальником станешь. Причём, что характерно, о личной преданности вождю даже не было особой речи. Ибо для масс личностные отношения с фараоном были практически не актуальны, а идеология в насаждении индивидуальной любви к власти просто не нуждалась: преданность (подчинённость) вождю была преданностью (подчинённостью) социуму, который (социум) воплощал вождь и которая (преданность) была само собой разумеющейся частью ментальности.

          То, что за личностью от рождения или каким-либо иным образом не была закреплена определённая функция, понуждало жить по принципу: от тюрьмы да от сумы не зарекайся. То есть это, с одной стороны, слегка присыпало социальную пропасть между управляемыми и управляющими; последние не гнушались взять в руки мотыгу, чтобы попозировать с нею художнику, высекавшему образ вельможи на каменных скрижалях. Но, с другой стороны, чисто функциональная наполненность социального статуса, разумеется, создавала представление о низких функциях (каковыми были, конечно, в основном, физически тяжёлые виды деятельности), о низком положении ремесленников, земледельцев и т.п. Исполнение этих функций для бывших чиновников, как отмечалось выше, было наказанием, понижением в должности и, соответственно, в статусе.

          Стоит ещё отметить высочайший уровень функциональной специализации, достигнутый в Египте. Наряду с многостаночниками, работавшими сегодня — в одном, а завтра — в другом рабочем отряде, существовали и узкие спецы в каких-то сугубо отдельных операциях. Данное общество вообще предстаёт взору исследователей как какой-то апофеоз разделения труда: сильнейшая централизация управления всем и вся закономерно сопровождалась тут также и сильнейшей дифференциацией функций населения; одно дополняло другое и являлось его основанием.

          В результате производители в Египте не являлись в своём трудовом процессе автономными. Функциональность бытия отдельных членов общества вела к их взаимной зависимости, экономической несамостоятельности, необособленности, включённости в единую систему общегосударственного хозяйственного организма. Развал государства означал гибель этого организма, полную экономическую катастрофу, уничтожение сложной системы регулировки взаимодействий узкоспециализированных, дополнительных друг к другу тружеников. Разбалансировка этой системы сразу ставила множество людей на грань гибели и голода (как это происходит сегодня в нашей России, где миллионы людей вдруг оказались вынуждены переходить от положения шестерёнок в едином механизме к автономному существованию, при котором требуются совсем иные идейные установки и практические навыки).

          Социальный статус в родственной общине     Родственные связи, как отмечалось, представляют собою природный феномен. Они, конечно, лежали в основании китайского социума, являлись формой его социальных связей, но сами по себе были вовсе не социальны. Это обусловливало самоценность и самостоятельность их бытия. Сия самостоятельность не прерывалась и в том случае, когда родственные связи выступали в вышеуказанной роли форм социальных. Наоборот, как раз социальное содержание, восприняв в качестве своей модели родственные отношения, само испытывало их влияние.

          С другой стороны, как показывалось выше, родственная связь носит линейный и индивидуальный характер. Это личная связь двух и более индивидов. В родственной группе каждый её член имеет своё строго определённое от рождения место, свои строго определённые права и обязанности, то есть некоторый постоянный и неотъемлемый статус (ибо как же можно отнять природный фактор, кровь предков, струящуюся в жилах?).

          Индивидуальный характер присущ родственной связи по природе, и именно поэтому родство (даже будучи уже осознанным как феномен) долго не было востребовано человеком как институт, враждебный господствовавшему родовому коллективизму. Лишь вынужденная индивидуализация хозяйственной жизни заставила людей искать отвечающие ей формы взаимоотношений, которые и были обнаружены в отношениях родственников.

          Таким образом, родство представляет собой такую опору личности, которая, во-первых, существует независимо от социума, а во-вторых, сообщает этой личности стабильность автономного индивидуального бытия в своих рамках. Когда родственные связи становились формой социальных, как это происходило в родственной общине, они тем самым обогащали социальную жизнь феноменом индивидуального, данного пожизненно по праву рождения социального статуса.

          Этот статус сам по себе никоим образом не соотносился с общественной функцией. Он определял лишь взаимные отношения родственников или членов социума, обозначаемых и осознаваемых как родственники, в плане распределения их прав и обязанностей по поводу власти, материальных благ, взаимопомощи и т.д. Это был чисто юридический, правовой статус с дальним экономическим прицелом. Но превращение родственных связей в форму социальных, конечно, рано или поздно ставило в повестку дня вопрос о разделении труда, о монополизации лучших функций "старшими" (не в смысле возраста, а в смысле родовитости, высшего статуса) членами социума и целыми их группами и о спихивании худших — "младшим". Собственно, само расслоение данных групп на "старшие" и "младшие", повторявшее по форме внутригрупповое деление в линидже, отражало как раз социальное, то есть функциональное деление социума в целом на управляющих и управляемых. Указанное вызревавшее разделение труда находило себе соответствующее идеологическое оформление и оправдание. Но это уже были реалии позднего этапа политического государства.

          В потестарных же родственных общинах, как и в родственных группах, из которых они состояли, социальный статус мало перекликался с функцией. Их частичная смычка имела место больше в рамках группы (линиджа), чем социума (общины). Ибо хозяйствование и связанная с ним функциональность сосредоточивались именно в этих рамках, являясь частногрупповым делом. В общинной же жизни линиджи участвовали как равные субъекты, как раз не имевшие никаких особых различий в своих статусах (развитие различий тут представляло собой уже крен в сторону выделения власти). Но и в рамках самих линиджей положение личности связывалось не столько с функцией (которая определялась больше полом и возрастом), сколько с происхождением (в масштабах социума оно связывалось с тем же — только с теми естественными поправками, что тут происхождение отслеживалось в плане принадлежности к определённой родственно-хозяйственной группе).

          Этот дуализм социального (то есть функционального) и родственного подходов к статусу породил феномен знатности в отрыве от рода деятельности. Конечно, с течением веков эти подходы сближались, но само их изначальное расхождение привело к тому, что в данных социумах не было видов труда из числа традиционных, которые считались бы низкими. Китайская знать не хуже египетской не брезговала тряхнуть стариной и выйти на поле с плугом. Сам ван такими действиями (в стиле советского вана — Ивана Иваныча) ничуть не смущал сбегавшуюся публику, а, напротив, вдохновлял её на трудовые подвиги, освящая личным участием "праздник первой борозды".

          Особенности коллективизма     Понятно, что при высокой плотности скоплений, формировавшихся к тому же на базе родовых общин, в Египте и усиленно развивался новый коллективизм, и существенным оказывалось формальное и фактическое влияние коллективизма традиционного. Данное общество развилось в "сильное" целое, прочно спаянное традицией и новыми потребностями единства, в монолит с отлаженным взаимодействием функциональных групп и жёсткой организацией управления.

          В Китае дело обстояло несколько иначе. Новый коллективизм здесь развивался на базе не родового, а родственно-родового коллективизма. Который отличался известным индивидуализмом, причём весьма специфическим. Отмечая индивидуализм родственных связей, не стоит преувеличивать степень возникающей тут личной свободы. Речь идёт вовсе не о ней. А лишь об автономии личности в отношении общества. Которая образовывалась не в силу личного освобождения людей, а в силу их порабощения иной структурой — той же родственной группой. Просто данная группа выступала в роли буфера между личностью и обществом, принимая удары последнего на себя и смягчая их для индивида. Но, с другой стороны, эта группа сама диктовала личности свою волю, свои правила игры — и почти не менее жёстко, чем прежде род или собственно новый социум. Коллективизм классического рода сменялся здесь коллективизмом родственной группы, коллективизмом специфическим — но всё же коллективизмом. Специфика которого состояла лишь в том, повторяю, что он противостоял коллективизму общественному, сообщая личности внеобщественное бытие.

          Тем самым, характер родства и порождаемого им социального статуса (на деле асоциального, нефункционального по природе) создавал большие сложности для становления целого и "вторичного" коллективизма. Последний вынужденно развивался на базе антиобщественного коллективизма родственных групп. Характерная для него относительная автономия и независимость бытия личности от власти социума (а затем и наследовавших эту власть правителей) ограничивала эффективность управления и слияние социума в одно жёстко организованное целое. Поэтому к началу нашей эры против родственных связей и конфуцианства как их апологии в Китае была развёрнута (при естественной поддержке императоров) решительная борьба. Шедшая с переменным успехом ещё целых полтора тысячелетия, но всё-таки завершившаяся победой социального, то есть функционального принципа. Он победил не только содержательно — в социальном расслоении, спрятавшемся за фасадом псевдородственного "старшинства" и "младшинства", — но и формально. Старые формы были отброшены, и статус человека стал определяться по его положению в обществе, конкретно — в иерархии власти. Обретение же этого положения в итоге трёхтысячелетнего развития политической мысли и бюрократической практики вплотную приблизилось (вот ирония истории!) к идеальному образцу порядков древнеегипетской деспотии. Личность и власть стали соотноситься в основном напрямую, минуя буферное посредничество родственных кланов (конечно, лишь в формировании аппарата, но вовсе не в организации низовой народной жизни, которая до последних дней китайской истории продолжала протекать в русле древних традиций).

          Организация и функции власти в древнем Египте     Власть в роде была сосредоточена в руках старших половозрастных групп, прежде всего мужчин. Но здесь это не важно, ибо основная деформация общества и состояла в изменении структуры власти, в обособлении её от народа. Половозрастной принцип тут не мог сохраниться и по сути протекавших социальных процессов расслоения людей, и в силу простого распада подобных групп с общей индивидуализацией исполнения функций. Родовые принципы нашли отражение в организации власти в Египте лишь в отмеченных выше особенностях формирования аппарата.

          С другой стороны, власть в роде являлась властью рода над его членами, целого — над частями. Её функции были всепроникающими и всеобъемлющими. Род предписывал личности правила поведения, род занятий, а кроме того, определяя её воспроизводство как коллективную цель и общее дело, закономерно распространял свои права на все потребные для этого средства и предметы труда. То есть являлся полным хозяином имущества, используемого его членами, и занимаемой территории обитания.

          Объём этой власти был в значительной степени унаследован её новым аппаратом во главе с фараоном. Последний также рассматривался в качестве абсолютного хозяина и распорядителя всего и вся. Разумеется, в период становления единого государства фараону ещё приходилось делиться данной абсолютной властью над населением со своими приспешниками, с вельможами, номархами, то есть высшими правителями областей (возможно, даже столь же традиционными, как и сам царь-завоеватель). Но со временем общественная власть консолидировалась в руках одного владыки, родовые по исходной форме отношения распространились и внутри аппарата.

          "В пору наивысшего могущества царского самовластия фараон распоряжался в любом из десятков номов, на которые делилось его царство. По своему усмотрению он перебрасывал номархов из области в область" (13, с. 171). "Всё в государстве, начиная с мероприятий по орошению, суд и кара, назначения и пожалования, наложение повинностей и освобождение от них, военные походы, поездки за рубеж и мероприятия по судоходству, государственное строительство и разработка горных недр — всё в конечном счёте возводилось к приказам царской власти: царь назначал, он приказывал, он посылал" (13, с. 172).

          Бюрократия управляла всеми сферами жизни общества и имела признанные всеми полномочия делать это. Подчинённость личности родовому коллективу нашла здесь своё выражение в тотальной зависимости её от теперь уже государственной на деле власти. Причём, повторяю, зависимость эта была не просто практической, то бишь результатом принуждения и т.п., а основывалась на самой господствовавшей ментальности, на традициях общежития, убеждениях масс.

          В данном обществе отсутствовала какая-либо иная структура, кроме функциональной. Даже естественное территориально-административное обособление номов как единиц государства не носило правового характера. Конкретные поселения не представляли собой особых потестарных общностей, осуществлявших самостоятельное руководство своей жизнью и своим воспроизводством: это руководство отчуждалось в особую функцию всеобщего характера, как это было свойственно родовой общине, не имевшей внутреннего деления на различные субъекты власти. В родственной потестарной общине каждый линидж являлся таким субъектом, замкнутым в себе, обладавшим комплексом внутренних прав и обязанностей, своей маленькой конституцией.

          В родовой же общине все существенные отношения сводились не к внутри-, а к внешнегрупповым — к отношениям социальных слоёв (половозрастных групп). Здесь отсутствовали автономные образования, отличные от тех, что напрямую составляли собственную структуру социума. Здесь не было даже индивидуализации семейных связей, которые могли бы быть хоть какой-то основой обособления. Соответственно, и в египетском обществе (где к тому же половозрастные группы разрушились как непригодные для функционирования в новых условиях) не было объединений людей с внутренними конституциями. Которые (объединения) выступали бы в целом перед лицом власти как нечто единое, как субъект особого права. Власть имела дело с каждой конкретной личностью-подданным напрямую.

          Данные плюсы в положении власти одновременно были и минусами для неё. Сам фараон также не являлся частным лицом, не имел, например (как и все прочие), какого-либо особо выделенного своего участка, противопоставляемого земле общества в целом (все его дачи были, так сказать, государственными). Правда, он не сильно убивался по поводу этого правового казуса (фараоны при хорошем питании всегда отличались крепкими нервами), ибо зато на деле обладал всем. Все права в отношении использования земли, а также и населения, проживавшего на ней, в конечном счёте принадлежали именно ему как воплощению общественной власти.

          "Если формально и существовало какое-либо различие между "домом царя" и государством, то на деле оно стиралось. Государственные хранилища всевозможных благ были не более, как частями "дома царя", государственные работы были работами "дома царя", пожалования государственным сановникам — его пожалованиями" (13, с. 172).

          Право     Замечательной чертой египетского государства являлось отсутствие на всём протяжении его истории писанного права. Кодексы законов были характерны для многих древних государств, в частности, Междуречья, Элама, Индии и т.п. — но не для Египта. С одной стороны, это отражало господство традиции как регулятора общественных отношений, а с другой — именно всевластие аппарата. Данное всевластие, отождествляемое с всевластием рода над своим членом, традицией признавалось законным, отчего воля аппарата управления и была законом в народных представлениях. Но та же ментальность была присуща и самим членам данного аппарата: их воля вовсе не была самоволием, произволом, а мыслилась лишь отражением воли верховного владыки. Отчего не было нужды в особых установлениях, которые определяли бы отношения в обществе между его членами, а также и между членами общества и самой властью. Фараон выступал не как автор законов, регулировавших частную жизнь подданных, а как непосредственный источник всех решений, живой Закон, обобщавший и отрицавший всякую частную жизнь вне себя. Суть дела состояла в том, что у людей ещё не было этой частной жизни, а имелась прямая включённость бытия каждого в общегосударственный процесс бытия-управления; законам просто нечего было регулировать, ибо всё регулировалось самой властью непосредственно. Закономерно, что в этих условиях законодательство и не развивалось.

          Распределение в Египте     Аналогично тому как власть выступала в роли организатора (и вдохновителя) всей жизнедеятельности древнеегипетского общества (всех древнеегипетских побед), она же брала на себя и функции распорядителя всеми материальными средствами и благами. Я уже писал о том, что любой рабочий инвентарь любой организации рассматривался как государственный; по большей части он и находился в руках госслужащих, которые выдавали его по мере надобности членам трудовых бригад "под отчёт" для проведения тех или иных работ. Точно так же всё производимое зерно свозилось в "царские" хранилища, откуда потом каждый египтянин в соответствии с его местом, то есть функцией в обществе получал определённое довольствие. Причём получал даже не полуфабрикатами, а уже обработанными продуктами, ибо в рамках глубоко функционально специализированного государственного хозяйствования Египта при хранилищах существовали и пекарни, в которых из зерна выпекался хлеб, который и поступал уже собственно в распределение. Государство брало на себя всё.

          Такой распределительный порядок, разумеется, касался и чиновников. Все они питались, одевались и т.п., если можно так выразиться, на одну зарплату — в соответствии с занимаемой должностью. Теряя которую, чиновник нередко (в особенности, когда лишался должности за провинность) терял всё. У него отбирался

"дом, пашня, люди, всякое имущество под ним" (53, с. 20).

          Одного только фараона нельзя было законным образом отправить на пенсию и лишить власти и пропитания: с этой целью приходилось организовывать различные путчи, государственные перевороты и прочие пакости.

          "Общинность" в Египте     Элементами родовых общин являлись половозрастные группы, а связующим фактором, плотью бытия — их функциональное взаимодействие. Здесь не имелось никаких иных структурных подразделений, кроме образующихся по принципам пола и возраста. Становление общества сильно ограничило использование этих принципов — распространённые на всю страну, они стали фикцией. Данные группы, рассматриваемые в масштабах всего общества, на деле перестали быть внутренне связанными, какими-то цельными структурными единицами, потеряли актуальное бытие и превратились лишь в формальность, в потенциальный материал для комплектования профессиональных отрядов земледельцев, строителей и пр. На деле функция стала делом индивида, непосредственно контактировавшего с общественной властью, сосредоточенной в руках аппарата, вождя.

          Благодаря этому в данном обществе отсутствовали какие-либо низовые структурные единицы за исключением лишь территориально-административных, которые являлись элементами собственно государства, а не общества, были результатами организации управления, аппарата. Номовая структура в Египте отражала именно эту организацию, а не была общинной. Здесь отсутствовала разделённость общества (не в теоретическом смысле термина) и государства: первое в своей организационной структуре полностью сводилось ко второму. Не было самобытия народа в противопоставлении бытию политического аппарата. Последний, как отмечалось, проникал всюду и брал на себя руководство абсолютно всеми функциями жизнедеятельности социума.

          В Древнем Египте

          "Владения вельможи распадались на отдельные населённые пункты — "дворы", "селения". Во главе отдельных дворов и селений стояло по "властелину" (хека). Мы находим "властелина" при севе и жатве, на гумне и скотном дворе". Эти хека, "однако, отнюдь не были... деревенскими старостами. Когда надписи сообщают их звания, они оказываются в то же время и государственными чиновниками" (13, сс. 165-166).

          Повторяю, всё это было связано с исходным характером родовой общины. Её собственные структурные единицы — половозрастные группы — исчезли, не стали и не могли стать обособленными структурными элементами нового социума. Он сам стал большой "родовой общиной", основанной на чисто функциональном разделении своих членов. Без образования каких-либо промежуточных потестарных и вообще хоть в чём-либо самостоятельных общностей. Таким образом, Египет не знал феномена общин как способа самоорганизации населения в противовес и в отличие от его организации в рамках государственных структур. Данное население состояло из индивидов, мало зависевших друг от друга, не связанных друг с другом, что, однако, отражало не их личную свободу, а напротив, всеобщую подчинённость их государству. Все связи людей проходили через последнее, организовывались им.

          В результате поселения земледельцев, ремесленников и пр. в данном государстве были просто поселениями и не более. Члены их не составляли какой-либо самоценной общности, а связывались в лучшем случае лишь простейшими и не несущими никакой социальной нагрузки (а соответственно, и неразвитыми) родственными (семейными) связями. Даже в позднюю эпоху

"разнообразные и многочисленные источники времени Нового царства и эпохи Рамессидов ничего не сообщают о сельских соседских общинах вне пределов государственного земельного комплекса (то есть имевших собственные земли и самостоятельное экономическое, а тем самым и социальное бытие — А.Х.). Но имеются некоторые сведения о наличии своеобразных, искусственных квази-общин, или поселений на государственных землях, сохранявших лишь жалкие рудименты общинной организации" (49, с. 246).

          (Автор данной цитаты И.А.Стучевский, конечно, полагает, что это свидетельствует именно о разложении некогда имевшей место быть соседской общины — отчего и использует термин "рудименты", — тогда как здесь никогда и не пахло не только соседской, но и родственной общиной).

          Имущественное право     В силу слитности общества и государства ("единства партии и народа"), нерасчленённости их существования, не было и отдельных понятий "общественная (а тем более, частная) земля (имущество, люди)", "государственная земля (имущество, люди)" (я избегаю использовать термин "собственность", как это принято между советскими учёными): всё это легко укладывалось в понятие "царская земля (имущество, люди)". Фараон был воплощением общественной власти и в силу этого верховным распорядителем всего. Он мог с полным правом заявить: "Всё вокруг египетское, всё вокруг моё".

          Мог — но помалкивал, ибо на деле это "моё" принадлежало фараону вовсе не в рамках частного права собственности, не как личности, а как функции. Объём довольствия, прав распоряжения и т.п. определялся общественным положением, был связан с занимаемой личностью должностью, а не с самой личностью как таковой. Никаких других оснований как у социального, так и у имущественного статуса не было. По египетским неписаным законам считалось, что земля, люди на ней и имущество, "принадлежат" должности (в ведение которой входило распоряжение ими), что они суть её атрибуты. Соответственно, сама должность и рассматривалась как основной объект "собственности". Ибо помимо и вне её никаких частных имущественных прав на что-либо не было (как и в СССР).

          Функции и организация власти в древнем Китае     В родственной общине в теоретическом идеале власть должна была организовываться поначалу демократически, ибо субъекты этой общины (линиджи) были равны между собой. Конкретные дисбалансы сил этих субъектов, конечно, нарушали данное формальное равенство. Структура власти также менялась в ходе процесса становления государства. В соответствии с родственными принципами организации социума она принимала форму квазиродственного старшинства. Со временем всё больше думали и командовали "старшие родственники", а подчинялись и вкалывали на производстве — "младшие".

          Как отмечалось, сие отражало отношения, присущие не собственно родственной общине, а родственной группе. Отношения линиджей в социуме выстраивались именно по образу и подобию отношений внутри самих этих родственных групп. Одновременно тот факт, что родственные связи в линиджах были иерархичны (тут доминировали патриархи), способствовал иерархизации всей системы власти. Доминирование в общине какой-то группы сводилось к доминированию её лидера (определяемого вовсе не по способностям, а происхождением, местом в сети родства). И дальше все ступеньки пирамиды управления, а то и просто знатности, чистых социальных прав (не связанных с конкретным исполнением функции управления или какой-либо иной, ведь статус здесь был оторван от функции), занимались согласно степени кровной близости к данному вождю (как в системе цзун-цзу).

          Объём власти иерарха и всего аппарата определялся также, исходя из родственных принципов. Во-первых, количественно: в родственной группе патриарх руководил, но — в рамках традиции, характерной чертой которой являлось признание нефункциональности и тем самым сверхсоциальности статуса. У каждого члена группы имелись права и обязанности, определявшиеся отнюдь не патриархом, а происхождением. И глава группы ничего с этим поделать не мог, то есть был не в состоянии лишить прав и навешать обязанности сверх положенного по крови. Если такое и делалось, то только вразрез с обычаями и путём насилия над своей собственной группой, сопротивлявшейся, разумеется, подобному варварству. Таким образом, здесь не было почвы для абсолютизма египетского образца, то есть полного подавления личности властью.

          Во-вторых, в качественном плане функции патриарха родственной группы заключались в общей организации хозяйственных работ, урегулировании внутренних споров и т.п. То есть комплекс этих функций мало чем отличался от египетского. Ван был и швец, и жнец (точнее, жрец), и на дуде игрец. Он так же, как и фараон, имел отношение ко всем областям общественной жизни, внося в них свою лепту, отдавая всевозможные распоряжения и пр. Вопрос заключался лишь в организации исполнения этих решений. Тут-то и проявлялась количественная ограниченность китайской власти.

          В Египте объём власти бюрократии был абсолютным и количественно, и качественно. Она управляла всеми сферами жизни и при этом полновластно: управляемые не имели никакого допуска к власти, никакого самоуправления. В Китае управленцы также претендовали на вмешательство во все общественные дела, но количественно их полномочия были ограничены именно наличием некоторого самоуправления низовых структур.

          Родственные группы в исходном скоплении изначально выступали как хозяйственно и даже частично управленчески (в том, что касалось внутренних дел, внутреннего воспроизводства) обособленные коллективы. Такое положение сохранялось и со становлением государства. Социум в целом тут выглядел как одна большая родственная супергруппа. В смысле допуска к власти разные этажи этого сверхлиниджа различались между собой не числом функций (наверху управляли тем же, чем и внизу), а суммой властных полномочий: наверху их было больше, чем внизу. Но при этом высшая власть вовсе не поглощала и не отменяла низшую, оставляя за ней немалые права, не вмешиваясь в конкретную жизнь, соглашаясь с наличием значительного самоуправления. Государство занималось больше организацией подлинно общественных работ, типа строительства ирригационных сооружений, дорог и Великих Стен (чтобы было к чему ставить своих многочисленных врагов), а также фискальной политикой. Оно брало на себя и функции идеологического и научного обеспечения хозяйствования, выдавая на-гора (с подачи духов предков) общие агрономические указания: когда сеять, когда жать, когда до ветру бежать; но конкретный процесс производства осуществлялся вовсе не силами каких-то трудовых бригад, а большими или малыми семьями производителей. То есть всё это в точности повторяло процесс воспроизводства линиджа, в котором присутствовали и частичная самостоятельность отдельных малых домохозяйств, и хозяйственно-управленческая общность группы в целом.

          Сам характер родственных связей таков, что личность в них и обособленна — и включена в систему в качестве её единичной ячейки, и самостоятельна — и зависима. Оттого и власть, сформированная по данному образцу, находилась в очень сложных отношениях с населением: она и замахивалась на многое — и в то же время нередко (по крайней мере, внешне) сводила этот замах к почёсыванию в затылке. Оба субъекта взаимоотношений тут признавали права и обязанности друг друга (в том числе поземельные и имущественные) и только при таком консенсусе и могли сосуществовать.

          Разумеется, это было особенностью не только взаимоотношений власти и населения, но и самих аппаратчиков (данная система иерархически пронизывала собой весь социум). Бюрократы в Древнем Китае являлись не просто чистыми функционерами, но и знатью: их статус связывался не с функцией, а с происхождением. И благодаря этому они имели отдельное от должности довольствие, имущественные и прочие права.

          Традиционная хозяйственная обособленность домохозяйств в родственной группе отражалась, наконец, и в том, что управленцы в Китае выступали как частные лица (правда, лишь в той степени, в какой они вписывались в систему; то есть их частные права были правами определённого статуса, происхождения и занимаемой в соответствии с ним должности). Каждому в соответствии с его положением полагался свой надел (очевидно, в кормление, а не управление), не исключая и вана.

          "Поля Сына Неба простираются на 1000 ли, поля гунов и хоу — на 100 ли, бо — на 70 ли, цзы и нань — на 50 ли" (54, с. 162).

          Отношение к торговле и ремеслу     Отсутствие личных связей между рядовыми членами египетского общества, то есть отсутствие в нём низовых общинных структур создавало благоприятную почву для развития, если можно так выразиться, внутреннего индивидуализма. Египтяне легче могли вступать друг с другом в разнообразные контакты, профессионально дифференцироваться, а также развивать торговые связи, неотягощённые никакими родственными и тому подобными взаимными обязательствами. Конечно, к любой народной инициативе здесь тут же примазывалась со своей руководящей ролью бюрократия как главный специалист по стрижке купонов, но тем не менее само торговое дело в Египте хотя бы снизу, по характеру самоорганизации масс (выражавшемуся в отсутствии какой-либо организации) не встречало препятствий для своего развития. Однако развивалось оно (в условиях тотального госконтроля и госприёмки) страшно медленными темпами:

          "Даже слово "торговец" засвидетельствовано только со времени Нового царства" (13, с. 329).

          При этом торговцы сплошь и рядом были служащими государства, храмов или частных лиц, а вовсе не вольными купцами. Тем не менее, важно уже то, что сама эта профессия находилась в ряду всех других, наравне с земледельцами, строителями и пр. Торговцы и ремесленники здесь, по крайней мере, не были изгоями и не рассматривались как социально чуждые элементы.

          В то же время в опутанном родственными связями обществе Китая торговые отношения не могли развиваться свободно, как и значительное ремесло, требующее работы на рынок. По своей природе данные виды деятельности нуждаются в обособленности их функционеров от тех, кому они поставляют свои товары и продукты. Поэтому торговля и ремесло могли существовать тут только за пределами родственных социальных организмов. Представители данных слоёв неизбежно оказывались в родственных социумах "нечленами" первичных ячеек, родственных групп, асоциальными личностями без статуса, прав и обязанностей. Отсюда проистекали всеобщая враждебность и презрение к ним, а также помещение их официальными идеологией и правом в низшие разряды населения (поближе к рабам). В Китае ценилось далеко не всякое богатство, а лишь то, что давалось высоким социальным статусом, той же должностью. Ремесленники же и купцы, как бы они ни были богаты, постоянно третировались. Государство не брало их под свой патронат и руководство, как в Египте и Шумере, но, напротив, притесняло и держало на мушке, под неусыпным контролем и подозрением.

          Идеология     То, что египетское и китайское общества при всём их сходстве (особенно усилившемся с развитием китайского общества и повышением его цельности) основывались на разных исходных элементах, обусловливало и принципиальные расхождения в их религиях-идеологиях, ставших прообразами западных и восточных религий-идеологий.

          Египетское общество сложилось на базе родового, не знавшего родства. На этой базе естественным было вызревание культов природных сил. Само выделение власти вождя здесь происходило с опорой вовсе не на его родственников, отсутствовавших в качестве значимого социального фактора, а на друзей и соратников, на личные способности. В этих условиях не складывался и не мог сложиться развитый культ предков, но формировался культ исключительной личности — фараона, воплощавшего в себе общественную силу и волю коллектива, его безраздельную власть над каждым его членом. Причём становление этого культа происходило, разумеется, параллельно и в атмосфере общего становления культов природных сил, в том числе тотемных животных. То есть в процессе вызревания государства-класса в Египте первобытное анимистическое мировоззрение закономерно превращалось в религиозное, духи природных сил и явлений — в божества. И наряду с ними таковым же становился и верховный вождь, воплощение единства социума. Формировалось многобожие с природным оттенком.

          Фараонов как богов изображали в одном ряду со всеми прочими богами — в виде леопарда, сокола, змеи. Они осознавались богами по образу и подобию уже известных природных божеств и даже прямиком отождествлялись с ними: в Древнем Египте

"царя объявляли разновидностью царского бога-покровителя Гора, и каждый царь в добавление к своему личному имени принимал ещё особое царское имя: Гор-боец, Гор-Высокий Рукою и т.п." (13, с. 154).

          Позднее в качестве высшего бога Гора заменяли Ра, Амон, Атон, Птах и пр., но не менялся сам принцип.

          Китайские лидеры были скромнее. Их выдвижение происходило в условиях господства родственных связей, с опорой на круг родственников. Высшим авторитетом при этом являлось происхождение. Закономерно, что социальное доминирование постепенно стало передаваться по наследству, по праву кровной близости к прежнему лидеру, а в конечном счёте — к легендарному герою-первопредку. Сложился культ предков, потеснивший культ природных сил и даже выдвинувшийся на роль монопольного фактора влияния на процесс формирования власти. В результате природные духи тут так и остались по преимуществу духами, то есть малоавторитетными божками, а вот социально значимые предки (в первую голову — властителей) превратились в подлинные божества. Ибо именно их культ перекочевал в новую социальную реальность в качестве её идеологической основы и оправдания.

          "Важнейшей особенностью древнекитайской религии была весьма незначительная роль мифологии... в Китае уже с древности место мифов заняли историзованные легенды о мудрых и справедливых правителях. Легендарные мудрецы Яо, Шунь и Юй, а затем культурные герои типа Хуанди и Шэньнуна, ставшие в сознании древних китайцев их первопредками и первоправителями, заменили собой многочисленных почитаемых богов" (11, с. 274). "У иньцев (II тысячелетие до н.э. — А.Х.) был немалый пантеон богов и духов, которых они почитали и которым приносили жертвы, чаще всего кровавые, в том числе и человеческие. Но с течением времени на передний план среди этих богов и духов всё более отчётливо выходил Шанди, верховное божество и легендарный родоначальник иньцев, их предок-тотем... Смещение в культе Шанди акцента в сторону его функций первопредка сыграло в истории китайской цивилизации огромную роль: именно оно логически привело к ослаблению религиозного начала и к усилению начала рационального, проявившегося в гипертрофировании культа предков, ставшего затем основой основ религиозной системы Китая" (11, с. 275).

          Таким образом, в Египте обожествлялись, в частности (помимо природных факторов), общественная власть и её функционеры сами по себе, а в Китае — не столько ваны, сколько их предки. В первом случае царь оказывался богом в ряду богов, а во втором — лишь потомком некоего единого бога-первопредка, воспринявшим его божественную силу как эстафетную палочку. Божественность, царственность тут, как отмечалось, выделились в абстракцию, самостоятельную относительно самого бога и царей. Когда бог приходил сам править миром, то власть и божественность понимались как его неотъемлемые атрибуты. Когда же бог-предок даровал власть и силу потомку, то оные осознавались уже в качестве атрибутов именно бога, а вовсе не его потомка самого по себе. Но раз они могли быть переданы, то, следовательно, представляли собою нечто отчуждаемое даже от первопредка, то есть некую вполне самостоятельную сущность. Субстанцию власти.

          В силу таких особенностей культа предков религия в Китае, во-первых, пришла к единобожию, а во-вторых, к такому единобожию, в котором Бог представал как нечто абстрактное, как философская по существу категория. Не как вещь — божество, а как свойство — божественность.

          "С течением времени культ Неба в Чжоу окончательно вытеснил Шанди в главной функции верховного божества. При этом на Небо перешло представление о прямой генетической связи божественных сил с правителем: чжоусский ван стал считаться сыном Неба, и этот титул сохранился за правителем Китая до ХХ в." (1, с. 277).

          Исторически это было связано с завоеванием иньцев чжоусцами, но логически — именно с самим характером данного культа и собственными тенденциями его развития.

          "Чжоусское Небо (тянь), вобрав часть функций Шанди, стало не столько даже верховным божеством, сколько высшим олицетворением разума, целесообразности, справедливости и добродетели" (11, с. 278).

          Этический уклон тут, разумеется, был вызван идеологической, социально-конституирующей ролью данных представлений.

          Социальная терминология     Функциональность организации древнеегипетского общества приводила к тому, что люди здесь различались только по функциям, по профессиям. С каждой из них связывался свой круг прав и обязанностей, в том числе, имущественных — на довольствие из общего котла. Профессиональное деление само по себе разнообразно, профессий в Египте было много, в соответствии с чем имелось и много социальных групп с различавшимися комплексами прав-обязанностей. Названия их являлись, по сути своей, названиями профессий. Это был наиболее распространённый тип терминологии, определявшей социальную сущность конкретных людей с египетской точки зрения.

          Имелись также и другие способы различения людей, но сравнительно намного менее развитые. Причём сие даже были не столько способы различения, сколько обобщения, за которыми скрывалась не социальная сущность (комплекс прав-обязанностей), а определённое положение индивидов в отношении центральной или местной власти, или вообще частных лиц. Например, всех, обязанных трудовой повинностью, независимо от её профессионального содержания и того лица, в чью пользу она исполнялась, именовали в XVI-XIV вв. до н.э. "послушными призыву".

          "Понятие "послушный призыву", как можно увидеть из его употребления, не было социально-экономическим термином, поскольку оно прилагалось и к рабам — и к рабовладельцам, и к вельможам — и к работавшим на них людям" (9, с. 146).

          Имелись также термины для обозначения подданства "царских людей" — конечно, с учётом того, что данные подданные были обязаны фараону вовсе не данью, а находились в гораздо более тесной, интимной (в хорошем смысле этого слова) связи с ним. Ну и так далее. Все подобные термины при их огромной широте охвата были малоупотребительными и не носили никакого социального характера (Сравните: одно дело, когда мы говорим: "рабочий", "крестьянин", и другое: "гражданин России". Второе, конечно, звучит гордо, но в социальном смысле — бессодержательно).

          Немного критики     Все эти способы терминологического отличения групп не удовлетворяют советских учёных, имеющих собственные представления о социальных различиях, о сущности социальности (то бишь о том, как "надо" различать). Подтверждения этим представлениям они и стараются обнаружить в терминологиях древних обществ. Для меня, например, социальное различение в бюрократическую эпоху связано, главным образом, с делением на управляющих и управляемых. Ввиду этого я могу легко примириться с упёртостью египетской терминологии, её зацикленностью на целях профессионального различения. Ибо и мой (со стороны целого), и древнеегипетский подходы, в принципе одинаковы: они функциональны. Все профессии в конечном счёте подразделяются на два класса: на производительные и управленческие. Собственно, и сами египтяне подразделяли их соответственно, противопоставляя всем производительным профессиям профессию писца.

          Для советской же науки характерно стремление отыскать повсюду классы имущих и неимущих, а также отношения собственности как основной фактор, определяющий социальный водораздел. Но соответствующей терминологии у древних египтян просто не было. И потому за неё поневоле принимаются термины, обозначающие подданство, "послушность призыву" и т.п., которые понимаются как "принадлежность" (в собственническом смысле) царю, вельможе, частному лицу. Основное внимание советских учёных сосредоточено именно на выявлении и анализе подобных понятий. Но результаты данных исследований закономерно ставят их авторов в тупик, ибо эти результаты очень трудно истолковать в собственническом духе.

          Терминология в Китае     В древнейшем Китае принципы, по которым определялись социальные слои населения, были совершенно иными. В основе их лежала степень родственной близости к вану. Это, во-первых, был стабильный показатель, менявшийся лишь со сменой вана, а не профессии; во-вторых, степеней родства, которые имело смысл учитывать, было не так уж и много: седьмая вода на киселе запросто игнорировалась. Что порождало чёткую систему социальной (своего рода сословной) стратификации населения. Последнее делилось на считанное число классов, начиная от вана, гунов, чжухоу и пр., каждый из которых имел определённый, последовательно сужавшийся круг прав и расширявшийся круг обязанностей. Закономерно, что на верху этой стройной социальной пирамиды находились правители, а внизу — земледельцы. Завершали всё, конечно, иноземцы, люди вне социума, различавшиеся на "добровольцев" (явка с повинной облегчит вашу участь), то есть торговцев и ремесленников, и завоёванных, то есть "рабов", не имевших никаких прав вовсе.

          Советские учёные, разумеется, ловят в этом тихом и прозрачном, как слеза младенца, омуте прежде всего чертей, то бишь "рабов". Которые на деле в данном социальном организме выпадали в незначительный и инородный осадок. Ибо функционально значимыми тут являлись лишь связи собственно правовых групп.

          Эволюция Китая     Все вышеописанные особенности были характерны, прежде всего, для первоначальных периодов существования Египта и Китая. Эти периоды, конечно, сами по себе являлись достаточно протяжёнными и охватывали одну-две тысячи лет. Постепенно, однако, данные общества эволюционировали, традиционные родовые и родственные принципы социоустройства изживали себя. Прежде всего менялся менталитет самого аппарата управления, который всё больше превращался в бюрократию, осознавал свои интересы и цели и начинал строить собственную организацию адекватно своей природе. Перестройка же управленческого аппарата влекла за собой и перестройку всего общества, всех общественных отношений. Правда, как показывает опыт тех же Египта и Китая, изменение ментальности народных масс оказывалось куда более длительным и сложным процессом, отчего на базе её сохранявшегося консерватизма ещё неоднократно происходило восстановление традиционных порядков (в немалой степени этому способствовал и противоречивый характер самой бюрократии, в недрах которой происходила постоянная силовая борьба за власть, отчего периоды централизации в бюрократическом государстве неизбежно сменялись периодами распада и наоборот).

          Для Китая, как отмечалось, несоответствие принципа родственных связей управленческим задачам обнаружилось уже в конце первого тысячелетия до н.э. Независимость отношений родства и сопряжённого с ними положения в обществе от центральной власти способствовали постепенному укреплению местных владетелей, что неминуемо привело в конце концов к распаду единого государства Чжоу. В результате обобщения этого опыта в среде бюрократии вызрела мысль о необходимости государственного строительства на иных началах. При которых обществом управляли бы законы и аппарат строился не из "благородных", а из "мудрых", способных грамотно управлять чиновников. Борьба этой чисто чиновничьей, идеально-бюрократической и патерналистско-родственной идеологий шла с переменным успехом на протяжении всей истории Китая.

          "Исследователи теории государства и права Китая отмечают, что основные методы бюрократического правления, просуществовавшего до 1912 г., сложились ещё в III в. до н.э." (22, с. 135).

          Разумеется, эти методы претерпели существенные деформации в сравнении с ранним жёстким легизмом (Шан Яна и его последователей), вступив в симбиоз с древним, отражавшим традицию конфуцианством. Причём в реальной китайской истории практический перевес имели попеременно то легистские, то конфуцианские стороны общебюрократической доктрины, в чём выражалась борьба внутри бюрократии, складывавшаяся в материальной сфере расстановка сил сторонников того или иного направления. Живучесть родственного, "родовитого" подхода обеспечивалась, как отмечалось, с одной стороны, господствовавшей народной ментальностью, а с другой — природой самой бюрократии, которая развивалась циклически, меняя своё лицо и интересы на диаметрально противоположные. Сначала в Китае всегда имелось некое служилое чиновничество, которое боролось со старым аппаратом (зарвавшейся "знатью", растаскивавшей страну на автономные уделы) за жёсткий бюрократический централизм; затем это чиновничество, завладев властью, само оказывалось заинтересованным в стабилизации своего нового положения, в передаче его по наследству, в защищённости от произвола центра и, наконец, в полной независимости от него. Таким образом, прежняя опора государственного единства неизбежно превращалась в источник антицентралистской крамолы. Проходили столетия, и потомки бывших слуг вана также становились "знатью", сеявшей смуту и порождавшей распад государства — вплоть до нового его объединения основателем очередной династии (местных кровей или иноземным завоевателем), опиравшимся на очередное служилое чиновничество из народа.

          Вот в такие периоды торжества единого бюрократического начала и чиновничьей идеологии китайская управленческая структура становилась чисто функциональной и в этом качестве значительно приближалась к древнеегипетской. Чего, конечно, нельзя сказать о собственно народной жизни, которая во многом игнорировала эти бури в верхах. Конечно, в чиновничьи эпохи положение рядового китайца с точки зрения возможности стать бюрократом приближалось к положению египтянина, но сама по себе китайская традиционная действительность по-прежнему резко отличалась от египетской, ибо в недрах народа сохраняли своё значение родственные связи, общинность и тому подобные феномены. То есть на деле реформы общества повсеместно сводились преимущественно к реформам управления, а бытие масс производителей изменялось лишь в той мере, в какой эти массы вступали в отношения с управленческим аппаратом. Реформы данного управления, естественно, отражались на характере этих отношений.

          Эволюция Египта     В Египте происходило примерно то же самое, только с обратным знаком. Ибо тут исходным пунктом являлась как раз функциональная, чиновничья централизация и именно чиновничья идеология волею судьбы была зафиксирована в качестве господствовавшей ментальности масс. Точнее, родовая традиция оказалась замечательно соответствовавшей оной идеологии по своему содержанию, стала благоприятной средой для её произрастания и упрочения.

          Конечно, в данном обществе также происходило постепенное превращение служилого чиновничества в обособленную наследственную знать, что сопровождалось ослаблением центральной власти, внутренней смутой и в конечном счёте вело к гибели государства. Эти волны бюрократического развития отразились в периодизации истории Египта, распадающейся на эпохи Древнего, Среднего и Нового царств, которые как раз и отделялись друг от друга периодами смут. Но, во-первых, процессы бюрократической "сепаратизации" протекали тут в гораздо менее ярко выраженных формах, чем в Китае, где родовитость и, тем самым, известная обособленность знати имелись исходно, а во-вторых, всякое восстановление централизма, власти, деспотической не только в отношении народа, но также и в отношении аппарата управления, воспринималось тут не как новшество, а как возвращение к истокам, к привычному и нормальному образу жизни ("К Египту, который мы потеряли"). При этом, разумеется, такой чиновничий централизм в Египте всегда проводился наиболее последовательно и целостно, глубоко (до печёнок) пронизывая всё общество, ибо находился, в отличие от китайского деспотизма, в полной гармонии с традициями народной жизни.

          В Китае бытие масс замыкалось в общинах, в кланово-родственных самоуправляющихся коллективах. Центральная власть была тут лишь довеском или, точнее, навесом над ними, выполняла внешние управленческие функции. Египтянин же был существом классически-родовым, непосредственно-общественным. Он не входил ни в какую промежуточную автономную группу, а напрямую контактировал с властью, являлся непосредственно управляемой из центра ячейкой. Массы египтян не были связаны друг с другом никаким иным образом, кроме как через компенсирующее эту несвязанность посредничество управленческого аппарата. Последний был тем единственным костяком, на котором держалась плоть общества, был тем единственным цементом, который скреплял в нём всё снизу доверху.

          Отсутствие каких-либо собственных внутренних связей рядовых членов общества порождало возможность частного характера их отношений. В Китае все члены социума были опутаны родственными зависимостями и никак не могли стать друг в отношении друга в положение частных лиц: клановый коллективизм преобладал и довлел над личностью. В Египте же не было ничего подобного: соседи-поселенцы были свободны от каких-либо взаимных формальных обязательств. Друг в отношении друга они выступали как самостоятельные и равноправные субъекты.

          Другое дело, что на практике данная обособленность ничего не значила и ни к чему не вела. То есть не была социальным феноменом, как-то определявшим жизнь общества. Ибо эта независимость членов социума друг от друга была, по существу, лишь следствием, обратной стороной их тотальной зависимости от аппарата управления. Последний, как герой-электрик, замыкал на себя все социальные связи: оттого их и не было как автономно существующих. В классическом роде отсутствовали индивидуальные связи и отношения его членов, признаваемые в качестве социально значимых: таковыми считались лишь коллективные связи и отношения. Эту же ситуацию полностью скопировал и развившийся на данной базе египетский социум, только подменив традиционный родовой коллективизм общественно-государственным. Положение индивидов в роде друг по отношению к другу и к коллективу в целом было распространено уже на иную, на новую реальность, в которой место рода заняло государство. В результате этой шулерской операции бытие египтянина и оказалось частным в отношении его соседей, но частичным, зависимым — в отношении всего сообщества, полностью контролируемым и регулируемым со стороны представлявшего это сообщество государственного аппарата.

          Закономерно, что в периоды ослабления центральной власти, при разложении системы государственного регулирования частного бытия египтяне оказывались в весьма неприятном положении, превращаясь в полностью предоставленных самим себе асоциальных личностей. Ведь тут-то и обнаруживалось, что людей ничто не связывает воедино, что кроме госаппарата нет никакого иного костяка, на остове которого они могли бы сорганизоваться и поддерживать хоть какое-то социальное существование. Страна разваливалась, экономика терпела крах, кругом царили разруха, запустение и произвол сильных. Главная беда заключалась в том, что египетское общество представляло собой тотально целостный социоэкономический организм, в котором бытие отдельного индивида было лишь функционально-частичным. Но целостность данного организма поддерживалась только силой разветвлённого аппарата управления; разрушение последнего означало и гибель общества вообще, что являлось катастрофой для людей-частей, приспособленных к существованию лишь в рамках указанной целостности:

"...самое страшное для древнего египтянина — гибель порядка и торжество хаоса" (12, с. 121).

          Таким образом, отмеченное взаимно независимое бытие рядовых египтян было псевдочастным (не в смысле — "псевдочастичным", а в том, в котором частное право противостоит общественному), представляло собой лишь отражение их всесторонней зависимости от общества, отменявшей все прочие автономные связи людей. Индивид тут не был на деле обособлен и не стремился обособиться при удобном случае (за исключением членов бюрократического аппарата уровня номархов, имевших под началом области, способные к социально-экономической автономии), а, напротив, старался по возможности избежать единичного нестабильного существования. Поэтому частное бытие тут имелось лишь как вынужденное обстоятельствами и легко отменялось каждой очередной централизацией.

          В то же время в периоды распада государственности оно всё-таки проявляло себя как таковое. При разрушении системы бюрократического регулирования массам всё равно надо было как-то жить и улаживать внутренние взаимоотношения. Исходным пунктом здесь была как раз полная обособленность соседей друг от друга, неопределённость их отношений. На базе которых естественно развивались зависимости слабого от сильного и бедного от богатого. При этом закономерно формировалось и частное отношение к земле, имуществу и пр. Однако в Египте с его ярко выраженной родовой ментальностью и преобладанием централизованного существования это отношение так никогда прочно и не укрепилось. Больший успех данная тенденция имела в Передней Азии.

          3. Особенности цивилизаций Междуречья

          Основные соображения     Цивилизации Месопотамии в основном развивались по пути, сходному с египетским. Они также возникали на базе и по моделям неоклассических родовых общин и воплощали в своём социальном устройстве их особенности. Вообще, большинство древнейших обществ Передней Азии не знало развитых родственных связей и не использовало их принципов (подобно Китаю) в своём социоустроительстве. В то же время в их "архитектурных пристрастиях" частенько проглядывали черты классического рода. Члены шумерских городов-протогосударств именовались не чьими-либо потомками, не по "родовому" или племенному родственному имени, а — "детьми города", то есть по общинно-потестарной принадлежности. Должностное положение личности в Вавилоне ставилось выше родственного: например, некто

          "Надин, сын Бел-аххе-Икиши, потомок Эгиби (VI в. до н.э.), в многочисленных своих документах иногда пропускает имя отца или родовое имя, но всегда указывает свой титул "писец Эанны"" (12, с. 106).

          Однако между обществами Египта и, например, Шумера и Аккада имелись и существенные различия, происхождение и природу которых полезно прояснить хотя бы вкратце.

          Природные основания различий     Прежде всего, я полагаю, египетское и шумерско-аккадские общества строились на базе разных исходных элементов, по разным образцам. Конечно, в обоих случаях имелись родовые общины (в отличие от родственных), но тем не менее — весьма различные между собой. Откуда могли взяться данные различия? Прежде всего, они проистекали из природно-географических особенностей регионов возникновения обеих древнейших цивилизаций. В числе этих особенностей можно выделить две важнейшие.

          Во-первых, долина Нила представляла собой длинную узкую полосу плодородных земель, протянувшуюся вдоль реки, в то время как в Месопотамии благоприятствовавшие земледелию территории были гораздо обширнее и локализовались в многочисленных обособленных долинах. В результате в Египте пригодные земли оказались очень быстро заняты и перенаселены на всём их протяжении; здесь быстро участились контакты и столкновения соседствовавших общин, не распространяясь уже об интенсивном напоре из окрестных полупустынь, откуда в этот земной рай стекались всё новые и новые толпы переселенцев. В данной обстановке, разумеется, рано должна была возникнуть потребность в военной специализации и мощной административной власти (становление коих в нерасщеплённых ультраколлективистских условиях неоклассического рода вряд ли могло происходить раздельно, но, скорее всего, протекало путём вызревания некоего единого многофункционального аппарата).

          В Месопотамии же и земельные ресурсы были значительнее, и контакты соседних социумов затруднены, и завистники на стороне наблюдались в меньших количествах. То есть потребность в указанных выше общественных функциях была ниже.

          Зато, во-вторых, актуальным в последнем регионе было научно-хозяйственное руководство. Если разливы Нила следовали из года в год со строгой периодичностью и никаких специальных предсказаний на этот счёт земледельцам не требовалось, то

          "Эколого-географическая среда Двуречья" характеризовалась "нерегулярностью и непредсказуемостью опустошительных порой разливов Евфрата и Тигра" (12, с. 21).

          В этих условиях, конечно, большее значение имели знатоки первобытной науки — маги-жрецы, которые, с одной стороны, более-менее грамотно руководили земледельческим процессом, а с другой — "утихомиривали" своими ритуалами разбушевавшиеся божественные стихии. Недаром астрология и астрономия больше были развиты в Вавилоне, чем в Мемфисе.

          Кто у руля?     Таким образом, легко предположить, что если в Египте исходно в качестве ведущего слоя управленцев выступали военные-администраторы, то в Междуречье — хозяйственники-жрецы. Об этом свидетельствует и конкретная история. Хотя скопления в Месопотамии возникли почти на тысячу лет раньше, чем в Нильской долине, но первые серьёзные военные столкновения, напротив, начались здесь примерно пятью веками позже. То есть примерно полтора тысячелетия шумерская цивилизация развивалась под мирным флагом чисто экономического организма, в качестве руководителей которого выступали служители храмов.

          "Источники свидетельствуют, что система администрации в Уруке была тесно связана с культом бога неба Ана, выступавшего, видимо, в функции связующего единства коллектива. Храм в честь Ана был общественным и хозяйственным центром Урука, а жрецы храма исполняли функции управителей во главе с верховным жрецом, главой протогосударства. Археологические слои, датируемые рубежом IV-III тысячелетий до н.э. (Урук, Джемдет-Наср), свидетельствуют, что ранние протогосударства Двуречья были знакомы с достаточно сложным ирригационным хозяйством, которое поддерживалось в рабочем состоянии усилиями всего населения во главе с жрецами. Храм... был не только крупнейшей постройкой и монументальным центром, но одновременно и общественным складом, и амбаром, где размещались все запасы, все общественное достояние коллектива" (10, сс. 84-85).

          Обращаю внимание, что данную информацию учёные получили путём анализа

"древнейших памятников шумерской пиктографической письменности (начертанные на глиняных табличках документы хозяйственной отчётности)" (10, с. 84).

          Симптоматично при этом, что от аналогичного древнейшего периода Египта не сохранилось практически никаких материальных свидетельств: таковые в истории преимущественно оставались лишь от хозяйственных, а не политических образований — в виде указанных "документов строгой отчётности" (позднее то же самое мы обнаружим и в Микенской Греции с её Пилосским дворцом и микенскими цитаделями).

          Очень характерно также, что в Египте у истоков цивилизации имелись усыпальницы вождей, но не храмы, а в Шумере — наоборот.

          "Если о раннеегипетских храмах судить по знакам-изображениям в письменности, это были, по-видимому, небольшие постройки внутри оград. Единственная отрасль раннеегипетского зодчества, о которой мы осведомлены сколько-нибудь подробно, — это гробницы царей и особенно знати" (13, с. 158). "Помимо поминальных сооружений при пирамидах, мы мало что знаем о храмах Древнего царства" (13, с. 186).

          А ведь это была эпоха грандиозных пирамид в Гизе. Жречество стало играть значительную роль в Египте лишь в эпоху Среднего царства.

          В то же время в Двуречье самыми ранними постройками были именно храмы.

          "Древнейшие письменные документы Двуречья — IV тысячелетия до н.э. — это документы хозяйств, обслуживающих культ" (13, с. 140).

          Дворцы рядом с храмами засвидетельствованы только с начала и середины третьего тысячелетия до н.э. Одновременно здесь

"не строилось ничего подобного каменным громадам пирамид или погребальным сооружениям египетской знати": "архитекторы Шумера и Аккада воздвигали грандиозные ступенчатые храмы-башни (зиккураты)" (13, с. 223).

          Следовательно, повторяю, у истоков государственности сравниваемых двух древнейших цивилизаций стояли разные функциональные слои бюрократии, чьи особенности несомненно отразились и на процессе развития соответствующих родовых общин. Как именно отразились? Чтобы понять это, надо прежде выяснить, в чём заключались сами указанные особенности.

          Особенности жреческой власти     Главное отличие военно-административной и хозяйственно-жреческой властей заключалось в их различном силовом потенциале и даже просто в полярном отношении к фактору силы. Если для первого из перечисленных отрядов бюрократии данный фактор являлся прямо имманентным его сущности, то второму он был практически противопоказан: формирование силового аппарата всегда было чревато для жрецов неприятными последствиями, ибо в его лице на общественной сцене появлялся их опасный соперник с гораздо большими шансами на монополизацию власти; жрецы, скорее, должны были всячески препятствовать становлению такой конкурирующей фирмы; не распространяясь уже о самой сомнительности указанного процесса в никак не провоцировавших его условиях Месопотамии. Всякое становление нового общественного института могло иметь место первоначально лишь при "единодушной поддержке и одобрении" народных масс, то есть при наличии реальной общественной потребности в нём. Такая потребность в Междуречье появилась лишь где-то в середине III тысячелетия до н.э., и лишь с этих пор на исторической арене здесь обнаруживаются хоть какие-то вооружённые силы — причём весьма незначительные. Даже первый объединитель Месопотамии Саргон (XXIV в. до н.э.) имел под своим началом профессиональную армию всего в 5400 человек — этого хватило для того чтобы покорить все многочисленные местные города, населённые десятками тысяч жителей.

          Таким образом, власть жречества имела малое силовое наполнение и являлась в первую очередь властью идеологически-интеллектуального авторитета. Тем самым в реальной исполнительской практике она опиралась не на что иное, как на народные массы. Значение последних в шумерских протогородах-социумах было весьма велико; долгое время выборными в них являлись даже должности главных жрецов — энси. Эта откристаллизовавшаяся за долгие века демократичность давала о себе знать и много позднее — даже в условиях сложившегося реального деспотического государства.

          "В Двуречье III-II тысячелетий до н.э. городское самоуправление осуществлялось собранием горожан "у [городских] ворот" в небольших городах и поквартальным собранием "у ворот" квартала" (12, с. 32).

По существу, древнейшие храмовые "города-государства" Двуречья вовсе не были ещё государствами в полном смысле этого слова, а являлись лишь потестарными образованиями. Управлявшее ими сословие жрецов не дотягивало до уровня класса бюрократии — в силу своей вышеуказанной аппаратной ограниченности. И в таком состоянии данные социумы, как отмечалось, просуществовали целых полторы тысячи лет.

          Слабость консервации     Важнейшим следствием вышеуказанного сохранявшегося в храмовый период потестарного характера шумерских социумов явилась слабость консервации их исходных состояний. Жёсткая консервация последних обычно имела место лишь там, где устанавливалось реальное государство, то есть силовое господство, посредством которого и поддерживались в неизменном виде исходные формы, базовые для существования и стабильности самой власти порядки. Жречество же по своей природе к исполнению такой охранительной роли не было способно. В условиях его чуткого руководства все естественные процессы развития-разложения исходного состояния скоплений (то бишь неоклассической родовой общинности) на деле продолжались своим чередом, нисколько не тормозимые данной полуноминальной властью. То есть всё протекало так, как оно и обычно протекало в первобытности (где никто не сопротивлялся переменам) — само собой, без значимого вмешательства каких-либо классовых интересов господ-эксплуататоров.

          Следовательно, существенной чертой храмовых общинно-подобных образований было то, что они представляли собой безостановочно изменявшиеся структуры. Исходной точкой тут являлась, по всей видимости, неоклассическая родовая общинность, но к тому этапу, от которого сохранилась хоть какая-то информация о характере организации древнешумерских социумов, последние превратились уже в более развитые (с точки зрения принципов своего построения) организмы. В данном случае социумы не просто строились по моделям и затем приобретали застывшие (под воздействием реагента власти) формы, но и были на деле оригиналами этих моделей, свободно и спонтанно деформируясь в процессе своего многовекового бытия — вплоть до того самого момента, как этому был положен конец становлением подлинно силового образования: государства.

          Какого же рода изменения претерпевала первоначальная родовая общинность в ходе данного естественного развития (напомню: начавшегося намного раньше и завершившегося гораздо позже аналогичного процесса, протекавшего в Нильской долине)?

          Путь естественного развития-разложения общины     Развитие (или, точнее, разложение) классических родовых общин с гибелью их базы — охоты на крупных животных — логически должно было идти в направлении всё большего хозяйственного и, в конце концов, экономического обособления их членов. Там, где социум распадался под давлением внешних обстоятельств, такое обособление возникало само собой; там же, где условия позволяли поддерживать единство коллектива, вызревание автономии отдельных семей-домохозяйств шло замедленно, но, тем не менее, тоже шло. Можно наметить несколько этапов подобных деформаций-состояний родовой общины.

          Первым был исходный ранний вариант, при котором родовая община ещё представляла собой полностью единый экономический организм, в котором не было никакого внутреннего индивидуализма, как-либо обособленных семей. В этом полностью едином организме каждый трудился на своём функциональном месте и все получали свою часть довольствия из общего котла. Очень похоже, что именно этот вариант послужил прообразом для египетского социума.

          Затем со временем, на втором этапе, происходило некоторое хозяйственное обособление отдельных семей, связанное с естественной индивидуализацией процесса труда (когда коллективный труд становился экономически бессмысленным и даже невозможным). При этом семья выделялась лишь как трудовая, но ещё не производственная и, тем более, не присваивающая ячейка: всё произведённое (в том числе и средства производства — например, семенное зерно) также сносилось в общий котёл, откуда и распределялось по старинке.

          На третьем этапе индивидуализировалось и распределение: сначала — частично (в общественный фонд сдавались только излишки сверх необходимого для индивидуального, семейного воспроизводства), а затем и полностью. Однако касалось оно лишь продуктов труда, в то время как предмет его (например, земля) находился ещё в коллективном владении. Таким образом, здесь имелась полная хозяйственная самостоятельность семей-домохозяйств при их экономической включённости в общину.

          Наконец, на четвёртом этапе преодолевался и этот рубеж: члены рода приобретали экономическую самостоятельность; род оставался существовать лишь в качестве чисто социального организма. Конечно, этот последний вариант (как, впрочем, отчасти и предшествующий) нигде и никогда не воплощался в рамках сохраняемого практического единства, не был результатом естественного разложения родовой общины, а являлся обычно следствием её прямого предшествовавшего распада под давлением внешней среды.

          Разумеется, между всеми этими этапами не было пропасти, а имелось множество промежуточных переходных состояний: сдвиги в практике и сознании людей, в управлявших социумами обычаях происходили постепенно, шажками: массы должны были привыкнуть к новому, чтобы принять его за норму. Однако легко прослеживается движение от полного коллективизма к семейному обособлению: поначалу к безобидному и даже необходимому трудовому, затем хозяйственному и, наконец, экономическому. При этом интересно, что параллельно можно представить и тенденцию развития отношений коллектива и личности (семьи). Тут на первом этапе коллектив целиком определял жизнедеятельность и воспроизводство индивида; на втором этапе их отношения сводились уже к тому, что социум не вмешивался в индивидуальный трудовой процесс, но, тем не менее, снабжал его всем необходимым, а также претендовал и на монопольное распоряжение всеми произведёнными материальными благами: то есть за личностью признавалась уже некоторая самостоятельность, хотя решающие рычаги влияния на её экономическую деятельность оставались по-прежнему в руках общества.

          Третий этап — при полной самостоятельности хозяйствования, но с существованием общественного фонда, формируемого путём отчуждения какой-то части материальных благ, произведённых отдельными семьями-домохозяйствами — легко представить себе как прообраз системы начисления налогов. При этом центральная власть не руководила трудом, как в Египте, не ведала распределением общественного продукта, как на втором этапе, а лишь присваивала себе часть его как, с одной стороны, плату, а с другой — материальные ресурсы, необходимые для исполнения функций управления. Четвёртый же этап будет подробно рассмотрен при исследовании истории античных обществ.

          Вышенамеченные тенденции я, разумеется, описал в чистом виде — без учёта тех возможных искажений, которые могли иметь место в конкретной истории под влиянием сопутствующего развития родственных отношений. Но в регионе Передней Азии такое влияние, повторяю, в древности не ощущалось.

          Моя главная задача сейчас состоит в том, чтобы определить, на какой стадии описанного развития-разложения застал социумы Месопотамии процесс реального становления классов и государств. Какого рода коллективы представляли собой к этому моменту здешние скопления, черты какого типа общин нашли своё отражение в особенностях данного процесса, а также и в особенностях сложившихся на этом фундаменте обществ?

          В то же время нельзя оставить без внимания и те промежуточные и переменные состояния, которые были характерны для этапа собственно храмовых потестарных организмов — по крайней мере те, информацией о которых располагает современная наука. В этом плане организация данных социумов в самом раннем из доступных нам вариантов основывалась, по всей видимости, как раз на базе и строилась по модели указанного второго этапа развития-разложения родовой общины. То есть соответствующая цивилизация Междуречья формировались на основе уже слегка более индивидуализированного общинно-родового коллектива, чем египетская. Член коллектива здесь уже выделился в качестве самостоятельного труженика — хозяина своего труда, — соответственно самому характеру производственной деятельности вообще.

          В Египте этот характер был таков же, но его индивидуализирующее воздействие просто не успело достигнуть заметного результата к моменту становления государства. В силу этого труд египтянина (имеется в виду, понятно, не труд, воплощённый в продуктах, а собственно деятельность) не принадлежал ему самому, а находился в распоряжении социума (точнее, в ведении представлявшего последний государства); египтянин не был волен выбирать себе сферу его приложения, а делал то, что приказано, входил в тот рабочий отряд, в который его рекрутировал уполномоченный чиновник.

          Для шумерской ментальности такая практика была уже противозаконна, шла вразрез с привычными нормами взаимоотношений личности и коллектива. В течение веков потестарно-демократического управления социумом личность без помех выделилась здесь на частично обособленное положение. Поначалу она, конечно, была здесь обобщена коллективом так же, как и в Египте. Но оказавшиеся на верху социальной пирамиды жрецы оказались не в силах зафиксировать это исходное состояние социума, и оно потихоньку-полегоньку деформировалось в своих внутренних взаимоотношениях и организации в сторону большего индивидуализма.

          Первоначальная организация труда     Симптоматично, что Двуречье не знало феномена рабочих отрядов, хотя взрослые мужчины выделялись как категория, обязанная несением военной службы и иными общественными повинностями. Одновременно древнейшее (храмовое) протогосударство здесь отнюдь не покушалось на руководство всем и вся, не бралось регулировать сам трудовой процесс в общественном масштабе. Каждый шумериец трудился сам по себе, хотя и на общественном (храмовом) поле. Жрецы никого не рекрутировали и не указывали, что кому делать. Человек преимущественно сам определял род своих занятий, часто прямо наследуя его от родителей.

          Соответственно, здесь не развились и та высочайшая степень специализации труда, то множество различных профессий, которые были характерны для Египта, где сама государственная система искусственно поощряла и поддерживала такую дифференциацию. В Шумере не было соответствующей тепличной атмосферы, разделение труда не навязывалось обществу бюрократией, стремившейся, во-первых, каждому отвести его социально-профессиональную нишу, а во-вторых, пожать плоды кооперации. Разделение труда развивалось тут снизу, не форсировалось, шло медленным естественным путём — по мере становления общественной потребности.

          Социальный статус     В Месопотамии закономерно отсутствовал и функциональный подход к организации социума и оценке положения индивида. Место в обществе определялось не профессией, не функцией, но и не родством, а простой родовой принадлежностью к коллективу. Имелись статусы полноправия и неполноправия, связанные с положением в общине в качестве её члена или пришлого и зависимого лица. Это положение определялось простым происхождением. Полноправные (свободные) члены общины могли быть и земледельцами, и ремесленниками, и госслужащими, то есть их правовой статус не зависел от функции. Неполноправие было уделом завоёванных и потерявших свободу лиц — в связи с долговой кабалой, в качестве наказания за преступления и т.п.

          Организация распределения     Не распоряжаясь непосредственно массовой трудовой деятельностью производителей (за исключением, конечно, прямых случаев коллективного труда при рытье каналов и т.п.), ранняя жреческая власть зато традиционно концентрировала в своих руках распоряжение всеми материальными ресурсами социума. Храмы выдавали индивидуалам-земледельцам мотыги, тягловый скот, семена для посева и пр., обратным образом складируя в своих хранилищах всё произведённое зерно и прочие матблага. Из этих складов каждый член социума имел право получить свою долю при непосредственном и производительном потреблении. Характерно, что он получал эту долю (например, пищевое зерно) в натуральном, а вовсе не в переработанном виде: власть тут не руководила общественным разделением труда и не в состоянии была довести его специализацию до уровня египетской. Хлеб отдельные шумерские семьи пекли сами, а не получали его уже в готовом виде с государственных пекарен. В целом, процесс воспроизводства рассматривался тут как частное дело семьи: протогосударство-храм выполняло лишь роль распределителя индивидуально добытых средств и благ, традиционно осознаваемых, однако, как общественное достояние.

          Роль и характер власти     Эта проклюнувшаяся частичная самостоятельность личности шумеро-аккадца, неполная подконтрольность её коллективу, сказалась и на значении и природе имевшегося жреческого и даже сформировавшегося позднее военно-административного управления. В храмовый период, несмотря на то что хозяйственная власть располагала всеми общественными материальными ресурсами, она, однако, не могла расходовать их произвольно. Каждый член общества имел право на их часть и в нужный момент эта часть должна была быть ему предоставлена.

          Управленческий аппарат в данных условиях вызревал вовсе не в форме тотально господствующего административного аппарата, каковой в Египте, например, тут же принимался использовать материальные и людские ресурсы общества в своих собственных интересах: для завоевательных авантюр. В Шумере к III тысячелетию до н.э. управленцы-жрецы существовали уже лишь в качестве распределителей средств, обеспечивавших трудовой процесс, то есть как обслуживающий персонал этого процесса, не имевший возможности распоряжаться собственно людьми.

          И позднее государство в Междуречье не имело столь деспотических наклонностей, как в Египте, не могло подчинить себе деятельность индивида, заставить его делать то, что желается власть предержащим. Индивид сохранял частное бытие и некие права, на которые бюрократия не могла, согласно традиции, покуситься.

          Немного критики     Ряд советских учёных представляет себе общественные отношения древнейшего Двуречья по образу и подобию тех, что хорошо известны на материале европейского средневековья. Например, во "Всемирной истории" храмовые хозяйства изображаются аналогично монастырским, наряду с которыми якобы имелись ещё и хозяйства знати и общинных коллективов как полностью автономные и равноценные экономические ячейки. Между тем, на мой взгляд, храмовые хозяйства древности и были собственно "общинными" (со всеми положенными тут оговорками), в рамках которых только и существовали участки отдельных земледельцев. Даже сформировавшаяся в середине III тыс. до н.э. знать ещё получала свои наделы от храмов (13, с. 202). Естественно, эти наделы с равным правом считались и именовались как общинно-храмовыми, так и принадлежащими тем лицам, которым они были выделены. Что порождает полную путаницу в головах исследователей, видящих тут некое разделённое существование нескольких отдельных типов и субъектов хозяйствования.

          Для меня же ясно, что земля храма и была землёй общины-социума. Наделение ею отдельных земледельцев являлось обычной процедурой при индивидуальном процессе труда, а тем более, производства. При этом земля оставалась всё так же общинно-храмовой, хотя могла именоваться и наделом данного конкретного общинника; причём со временем такое семейное пользование естественным образом перерастало во владение и даже распоряжение. Работа на данных наделах могла быть и организована по-разному — в смысле взаимоотношений с храмом, "общинным" центром. Древнейшей формой тут являлась сдача всей продукции в храмовое хранилище и получение из него довольствия. Но со временем стали допускаться лишь частичные натуральные отчисления в общественный фонд (так сказать, налоги) и отработки; то есть трудовая автономия потихоньку перерастала в производственную. Характерно, что при любой организации хозяйства долго сохранялось централизованное снабжение всех земледельцев тягловым скотом, плугами и другими средствами труда. Это ещё раз показывает, что многообразные варианты отношений храмов и работников на их землях были лишь вариантами внутриобщинных по своей форме отношений.

          В то же время если счесть общины-социумы и храмы отдельными организмами, то социальная практика древнейшего Шумера становится крайне непонятной. Возникает вопрос: кто кому выделял земли — то ли общины храмам, то ли наоборот? Работники храмовых хозяйств одними учёными признаются общинниками, другими — утратившими связи с общинами зависимыми лицами. Наделение этих работников участками земли расценивается то как форма оплаты их труда (при том, что за него они получают ещё и натуральное довольствие), то, наоборот, как реализация монополии землевладельцев в отношении безземельных, как своего рода сдача в аренду за плату, отработки.

          "Храмовые земли согласно обычному, веками установившемуся праву сдавались свободным земледельцам при условии уплаты умеренного налога" (13, с. 205).

          То есть храмы были обязаны наделять свободных земледельцев участками храмовой земли? Сие мало похоже на арендные отношения. При этом данные свободные, но работавшие на храмовых землях земледельцы, по-видимому, во-первых, составляли большинство членов социума, а во-вторых, не имели иных средств к существованию, других земельных участков. Иначе никак не объяснить, почему возникавшие осложнения с функционированием этой "надельной" (в смысле — "наделительной", а не в том, в котором это слово обычно используется историками) системы (из-за несправедливостей в распределении участков, а также и из-за общей нехватки площадей в связи с ростом населения) приводили к глубоким социальным катаклизмам (см. 13, с. 205).

          Но такая система отношений есть не что иное, как отношения общины и её членов, как функционирование единого социально-экономического организма, а вовсе не отношения землевладельцев и безземельных, двух обособленных субъектов хозяйствования.

          Направление эволюции     Подчеркну, что данная социально-экономическая система существовала лишь в рамках древнейших храмовых общин. В описанные отношения вступали между собой "общинники" и жречество храмов. Но рост скоплений, превращение храмовых общин в города-государстваначале III тыс. до н.э. население большинства их не превышало 40-50 тысяч человек, а к концу — возросло в разы), усложнение "международной" обстановки (на территории Двуречья издавна находилось несколько десятков городов-государств) способствовали повышению роли чисто административных и военных функций. Рядом со жрецами, постепенно оттесняя их на второй план (впрочем, нередко выделяясь и из их собственной среды), формировалась новая бюрократия — цари с их аппаратами, прежде всего, воинами, "подчинёнными царя". Которые со временем и захватили реальную власть. Этот процесс смены социального лидера протекал чаще всего в форме завоеваний одного города-государства другим: ибо внутри родных социумов претензиям царей на полноту власти препятствовала сила традиций. В отношении же населения чужих городов руки их были развязаны.

          С середины III тыс. до н.э. такие завоевания-объединения Двуречья и Междуречья в целом (Двуречьем называется южная часть Междуречья) шли непрестанно. В итоге жречество, связанное со своими местными храмами и местными протогородскими общинами, оказалось повсеместно оттеснённым от власти и подчинённым высшей власти деспота-завоевателя с его уже отнюдь не жреческим аппаратом. Но тем самым оказалась потеснённой и разрушенной и традиционная социально-экономическая система. На место отношений общинников (этим термином здесь я всюду обозначаю членов городских общин-государств) и их жрецов в качестве господствующих пришли отношения общинников и центральной власти. Естественно, эти позднейшие отношения уже не могли строиться так же, как прежние.

          То есть я обращаю внимание читателя на то, что, если в Египте изначально и на всём протяжении его истории доминировал один и тот же административно-военный слой бюрократии, отчего традиционные отношения, раз установившись в определённом виде, далее практически не претерпевали изменений, то в Двуречье (помимо его вялотекущего развития в рамках потестарной общности) имела место смена господствующих слоёв, своего рода социальная революция. Сопровождавшаяся и деформациями господствовавшей социально-экономической системы. Военные вожди не могли выступить в роли прямых наследников храмовых хозяйств. Конечно, в тех случаях, когда военачальники сами вырастали из верховных жрецов, они больше претендовали на это, но только в пределах своих храмовых общин, а вовсе не в отношении завоёванных.

          В иных же случаях прямиком устанавливались оригинальные традиции взаимоотношений вождей с общинниками. Новая бюрократия при этом выделялась рядом со старой, жреческой, во-первых, из числа обычных общинников, а во-вторых, на особое, отличное от жреческого, положение. Поэтому и отношения представителей этого аппарата с общинниками строились на иной основе. Во-первых, более частной: царь (лугаль) не имел отношения к распределению материальных ресурсов коллектива, подобно верховному жрецу (патеси, энси), а был по своему экономическому положению таким же обособленным лицом, как и прочие члены общины (в частности, в документах цари нередко выступают в качестве покупателей земли наравне с иными частными лицами). Во-вторых, царская работа, естественно, всегда оплачивалась и обеспечивалась за счёт отчислений из общественного фонда или обложения отдельных домохозяйств.

          В силу этого переход власти из рук жречества в руки царей и их аппаратов сопровождался одновременно и повышением удельного веса в обществе соответствующих социально-экономических отношений: связи по типу второго варианта родовой общины (см. выше) на деле всё больше заменялись связями по типу третьего варианта. При котором, напомню, члены социума уже не только трудились раздельно, но и располагали полной производственной самостоятельностью, будучи обязаны центру, коллективу лишь некоторыми отчислениями, налогами в общественный (в нашем случае — уже царский) фонд. Сходные отношения начинали складываться, как отмечалось, ещё в рамках храмовых общин, но там они являлись лишь модификацией традиционного порядка: обособленные производители по-прежнему рассматривались как члены коллектива и ячейки единого экономического организма. Царское же хозяйство было вовсе не общинным, а автономным в отношении хозяйств общинников: царь являлся таким же членом общины, как и все прочие, царский надел в правовом смысле не отличался от надела любого другого общинника. Подати в пользу царей и представляемого ими государства стали уже не формой традиционного обобществления материальных ресурсов, но приобрели черты подлинного налога. Захват царями контроля над храмовыми землями преобразовывал в соответствующем духе и отношения по их поводу.

          Изменение положения власти в шумерских социумах повлекло за собой, таким образом, дальнейшее обособление семей-домохозяйств и развитие частного характера общественных отношений вообще. В том числе, характер частного экономического организма приобретали и бывшие общинно-храмовые, а теперь уже всё больше царско-храмовые хозяйства.

          Ну и понятно наконец, что такая деформация власти являлась одновременно и окончательным становлением государства, а значит, сопровождалась консервацией сложившегося к этому моменту общественного состояния, то бишь менталитета, социальных порядков и т.д.

          Право     Эта возросшая обособленность индивида в шумерско-аккадских обществах Междуречья и его правовой по содержанию социальный статус породили феномен законодательства. В Египте, как отмечалось, статус личности совпадал с её функцией, с профессией, которых было очень много, отчего даже простое описание отношений этого множества особых субъектов было крайне сложным. В Месопотамии же положение личности не было столь дифференцированно-функциональным. Субъектов права здесь было намного меньше, отчего кодифицированная регулировка их взаимоотношений становилась возможной. С другой стороны, шумерско-аккадское общество состояло из субъектов, имевших автономное бытие и от власти, и друг от друга (в Египте первое отсутствовало), отчего правовое упорядочение этого разрозненного бытия при совместном общежитии являлось просто необходимым. Закономерно, что данная потребность особенно обострялась с упрочением царской власти и с сопутствовавшими этому переменами в общественной жизни. Именно цари стали авторами первых кодексов законов.

          Симптоматично, что в центре их внимания зачастую оказывались такие объекты, как семьи. В типичной для храмового Шумера родовой общине семья признавалась уже за ячейку общества, социальный институт, ибо имела актуальное существование и обособленность в индивидуальном трудовом процессе; это ещё усугубилось с превращением её в ячейку производства. Для сравнения: в Египте, например, семья всегда находилась вне социума (как и в обычном роде) и семейные отношения никак не регулировались государством. В Шумере же им уделялось самое пристальное внимание. Все кодексы большую часть своих статей посвящали именно урегулированию внутрисемейных брачных или имущественных отношений. Причём семья, естественно, обнаруживала себя исключительно как малая: все субъекты семейного права — это муж, жена, отец, мать, сын да дочь. За пределами данной тесной группы родственников ничего существенного, видимо, не происходило и происходить, по мнению месопотамских законодателей, не могло (кстати, именно основываясь на подобных фактах, советские исследователи и объявляют шумерскую общину соседской: родовая община с точки зрения отношения к родственным связям весьма похожа на соседскую — она их так же в упор не видит).

          Равным образом, кодексы законов шумерских, аккадских и позднейших вавилонских царей не знали такого субъекта права, как община (теперь уже — вопреки убеждениям советской науки). Царь напрямую имел дело с личностью (как один общинник с другим общинником, так сказать, мужчина — с мужчиной; то есть ситуация тут была идентична египетской), именно ей, а не какому-либо коллективу, он диктовал правила поведения — вплоть до деталей. Хотя при общинном строе (если бы последний имел место быть) это (то есть организация поведения масс на низовом уровне) должно было бы являться делом малых самоуправляющихся коллективов. Сие, как понятно, легко объяснимо и закономерно: родовая община (в отличие от родственной) не могла тут иметь самостоятельного существования, ибо умирала в социуме, в государстве, перевоплощаясь в него.

          Индивидуально-семейный характер труда отражался и в имущественном праве. Индивидуальный труд требует и индивидуального предмета, то есть участка земли. Данный ресурс также поначалу распределялся государством, но каждый равноправный член общества имел право на свою долю. При этом неизбежно развивалось индивидуальное отношение труженика к его участку. Причём, как это ни странно, но частное отношение к предмету труда тут, возможно, развилось даже раньше, чем такое же отношение к его продуктам. Ибо в общественное (позднее — государственное) распоряжение поступал только готовый продукт, а землю в этом качестве представить было значительно сложнее, чем конкретный урожай. Например, садовый участок превращался в собственно сад лишь спустя энное количество лет (а садоводство в Междуречье было важнейшей отраслью), отчего и не мог в течение этого периода быть изъят у производителя для централизованного перераспределения (не распространяясь уже о бессмысленности этой операции). Кроме того, земельный участок тесно связывался во все времена с выстроенными на нём жилыми и хозяйственными строениями, отчуждать которые в общественные фонды было просто невозможно. В итоге, вероятно, уже в храмовых общинах сложилась известная имущественная обособленность, касавшаяся прежде всего недвижимости. С утратой храмами руководящей роли окончательно погиб и связанный с ними пережиточный родовой коллективизм (второго варианта). При царях сформировалось, по сути, не только право частного пользования и владения, но даже и распоряжения землёй. Участок мог сдаваться в аренду, завещаться, закладываться и продаваться частным образом.

          Субъектами же имущественного права в Месопотамии выступали члены семей. Но не как единые коллективы, а как собрания индивидов, каждый из которых имел право на часть общего имущества.

          Ремесло и торговля     Разумеется, общеродовое отношение к ремеслу и торговле, не отличавшее эти виды деятельности в социальном плане от земледелия, характерно было и для Шумера (Аккада). Но здесь они не просто не были презираемы, но и превратились в значительный общественный феномен. Социальное равноправие создавало благоприятные условия для их развития — с одной стороны. С другой — важным было относительно частное, правовое бытие членов общины. Наконец, помимо того, своё влияние оказало и географическое расположение Двуречья в центре тогдашнего мира, то есть его неизолированность, способствовавшая развитию торговых связей.

          В то же время отличительной чертой Двуречья стало различие в положении ремесленников и торговцев, связанное как раз с особым характером их труда. Ремесленник, как понятно, был хозяином своего трудового процесса, как и земледелец и вообще любой производитель; со временем развились и права на продукты труда. Но торговля по самой её природе есть труд, связанный с распределением уже произведённого: обмен есть особый способ распределения, которое в Месопотамии, как отмечалось, было поначалу функцией аппарата управления. Поэтому торговцы в здешней традиционной системе вовсе не были частными лицами, но закономерно изначально являлись государственными служащими — сперва храмовыми, потом царскими. Торговля в данном регионе развивалась весьма интенсивно, но всегда под непосредственным контролем государства — как вид аппаратной деятельности. Характерно, что в эпоху Среднего (египетского) царства вавилонский царь, "жалуясь фараону" на произвол его наместников,

"указывал на затруднительность... езды по Сирии и Палестине с вавилонской стороны — для купцов, а с египетской — не купцов, а послов" (13, с. 331).

          Идеология     Параллельно социальным метаморфозам, связанным с превращением потестарно-храмовых социумов шумеро-аккадцев в государственно-силовые, шли и соответствующие деформации их идеологии. Тут также отчётливо вычленяются два периода.

          Длительное пребывание у власти в Междуречье жречества имело весьма противоречивые последствия. С одной стороны, сие содействовало развитию "мистицизма", мифологичности шумерской культуры (в чём и выразилось влияние жрецов), но с другой — привело к ослабленной культовости здешней религии, к её большей приближённости к магическому прошлому и меньшей идеологизированности (теперь уже — ввиду аппаратной немощи указанного отряда бюрократии). Крупный ассириолог А.Л.Оппенхейм написал:

"создаётся впечатление... что влияние религии на отдельных людей и на общество в целом не имело в Месопотамии существенного значения... Религия не предъявляла сколько-нибудь серьёзных притязаний ни на тело, ни на время, ни на богатство индивидуума... Человек жил в чрезвычайно умеренном религиозном климате, определявшемся скорее социальными и экономическими, чем культовыми координатами" (цит. по: 12, с. 141).

          Значительная роль общинников в управлении храмовыми социумами способствовала тому, что иерархические представления тут вызревали замедленно и в неярко выраженных формах. Характерно, что (по мнению американского шумеролога Т.Якобсена)

"мир богов уподоблялся в сознании древних шумеров и вавилонян так называемому государству примитивной демократии, т.е. номовому государству III тысячелетия до н.э. Поскольку в таком государстве значительную роль играло собрание "мужей", то и в мире богов "руководство" отводилось собранию богов" (12, с. 143). Данная концепция "получила среди историков широкое распространение и признание... при этом специалисты склонны признавать подобный "демократизм" в мире богов специфической особенностью одной лишь шумеро-вавилонской религии, шумеро-вавилонской модели мира, которой противопоставляется "тоталитаризм" древнеегипетской религии, древнеегипетской модели мира" (там же).

          Однако, как понятно, всё изменилось со становлением подлинного государства.

          "В "коллегиальном" мире шумеро-вавилонских богов с течением времени появляются признаки нарастающей авторитарности одного бога" (12, сс. 143-144).

.

          При этом закономерно, что поскольку боги заступили на роль покровителей храмовых "общин" Шумера ещё задолго до появления царей, то последним, когда они наконец вышли на арену истории, пришлось считаться с уже сложившейся народной ментальностью. В её рамках цари обычно объявляли себя лишь любимцами богов, которые якобы симпатизировали им так же, как прежде покровительствовали своим городам-общинам. Важно, что цари вынуждены были признавать автономию богов относительно себя. Хотя некоторые деспоты-завоеватели и пытались обожествить собственные персоны, но эта практика в целом не прижилась.

          Главнобожие     То, что храмы являлись не просто культовыми, но именно управленческими центрами, обусловило и феномен главнобожия: каждый город имел одного бога-покровителя. Управление не может осуществляться из многих центров, а по самой своей природе требует единоначалия. Развитие шумерских общин в социумы-протогосударства закономерно вело к концентрации властных функций в руках какого-то одного храма и, следовательно, к господству культа одного бога. Хотя города складывались, вероятно, на базе не одной родовой общины:

          "Они состояли из кварталов или, вернее, из отдельных посёлков, восходивших к тем древним общинам, из соединения которых и возникали шумерские города. Центром каждого квартала был храм местного бога, являвшегося владыкой всего квартала. Бог же главного квартала почитался господином всего города" (13, с. 197).

          4. Происхождение индийского брахманизма

          Новые знания о причинах частных различий бюрократических цивилизаций позволяют лучше разобраться и в проблеме происхождения феномена индийского брахманизма, лишь вскользь затронутой в третьей части данной работы. Теперь, однако, стало дополнительно известно, что первоочередное внимание при исследовании особенностей конкретных обществ надо уделять целям их становления и характеру исходных элементов.

          Цели союзов эпохи переселений     Древнейшая история индоариев, имеющая значение для решения вышеуказанной проблемы, распадается на два этапа.

          Первый из них представляет собой эпоху переселения данного этноса с его исторической родины на равнины Пенджаба, а второй — первые три-четыре столетия после завершения этого переселения. Понятно, что обстоятельства отмеченных "походного" и оседлого существования значительно различались, порождая и разность мотивации к образованию социумов.

          В первом случае индоарии понуждались к созданию обширных политических союзов, возникавших, естественно, на базе какой-то этнической, племенной и пр. общности своих членов. Эти союзы вовсе не были скоплениями, а являлись именно военными организациями, обслуживавшими задачи завоевания народом новых мест обитания или хотя бы обеспечивавшими безопасность масс на пути следования к этим местам. Соответственно, в их рамках развивались не административные, а чисто военные управленческие функции, выдвигались вожди соответствующего толка и слой аппаратчиков-дружинников. Причём данный слой тут был ещё весьма тонок, поскольку основной военной силой союзов была вся масса их членов, сам вооружённый этнос. Имела место так называемая военная демократия, характерная именно для случаев переселений народов. Эта ситуация сохранялась в неприкосновенности также и в ранний период оседлости.

          "Ничто не указывает на то, что в ведийское время цари постоянно держали профессиональную армию. Виш (то есть некоторые то ли этнически, то ли количественно, то ли и так, и эдак оформленные группы людей, являвшиеся одновременно и воинскими подразделениями — А.Х.) ассоциировались с вооружённой массой. "Сила" отождествлялась с виш, которые в качестве дальних родственников (? — скорее, просто как участники похода — А.Х.) царя получали долю военной добычи" (55, с. 121).

          Стоит отметить также, что упомянутые политические союзы индоариев не отличались, по-видимому, большой прочностью, ибо острой потребности в консолидации здесь не было.

          "Современные историки всё реже говорят о завоевании ариями Северо-Западной Индии. Речь идёт не о трудном походе... а о растянувшемся на столетия процессе расселения в этом районе" (55, с. 548).

          Условия оседлого бытия     Переход к оседлому образу жизни в корне изменил вышеописанную ситуацию. Задача, обусловившая становление политических союзов, с окончанием похода была решена и потеряла свою актуальность в качестве мотива к поддержанию данных общностей. Военные объединения не стимулировались также и военными угрозами, ибо опасность последних на новом месте жительства существенно ослабла: во-первых, ввиду отдалённости и изолированности Индии от прочих центров мировых цивилизаций; во-вторых, по причине отсутствия серьёзного сопротивления со стороны коренного населения.

          "Появившись в верховьях Ганга, индоарии стали постепенно осваивать слабо заселённую до того долину этой реки, оттесняя либо ассимилируя немногочисленные и сравнительно отсталые аборигенные племена" (10, сс. 154-155).

          Благодаря этому расселение ариев на равнинах Пенджаба происходило не в рамках политических скоплений, а в свободной, если можно так выразиться, произвольной форме.

          Естественно, рамки этого произвола были объективно ограничены: с одной стороны, природно-географическими особенностями региона, не способствовавшими образованию больших экономических скоплений; с другой — характером самой социальной организации ариев, естественно, старавшихся селиться не как попало, а некоторыми группами, кои являлись у них оптимальными социальными ячейками, то есть были естественными, а не вынужденными походными условиями низовыми социальными организмами.

          Таким образом, оседая на землях Северо-Западной Индии, индоарийцы не имели ни политических, ни экономических показаний к образованию скоплений, отчего единственным основанием, определявшим масштабы их поселений, оказался характер их исконной социальной организации. Арии селились какими-то её структурными подразделениями, причём — низовыми, базовыми, а вовсе не верхушечными, созданными по суровым законам военного времени.

          Судьба военных вождей     Разумеется, при этом сложившиеся в предшествующий период указанные надстроечные политические образования вовсе не отмерли сразу, а ещё долгое время сохранялись в остаточной форме (будучи материализованными хотя бы в виде отмеченного выше тонкого слоя военно-служилой знати, не желавшей самоуничтожаться), но их значение в организации народной жизни резко пошло на убыль. Бывшая военная администрация не смогла на данной скудной во всех отношениях почве (не отличавшейся ни объективными потребностями масс в управлении, ни субъективными силовыми возможностями самих вождей с их дружинами) вырасти до уровня политической власти, государственного аппарата.

          "О ранних политических структурах индоариев до начала I тысячелетия до н.э. никаких сведений нет" (10, с. 236).

          Кстати, примерно та же картина наблюдалась и у прочих имевших сходную судьбу арийских племен, то есть у ближайших родственников индоариев — мидян и персов. Например,

          "Ассирийские источники рисуют Мидию разделённой на множество мелких и мельчайших территорий с различным по своему этническому составу населением... Во главе этих территорий стояли царьки и вожди, между которыми часто происходили столкновения... Однако единство племенного союза сохранялось, и при случае мидийские племена могли выступать довольно сплочённо (тут следует отметить, что мидяне, в отличие от индоариев, являлись непосредственными соседями древнейших ближневосточных государств и потребность в военной власти у них сохранялась в значительно большей степени — А.Х.)" (13, с. 592).

          Характер социальной организации животноводов вообще     Итак, расселение древних ариев в Пенджабе носило не скопленческий характер, а основывалось на каких-то естественных подразделениях их социальной организации. Что же представляла собою эта последняя?

          К освещению данного вопроса целесообразно подойти с общих позиций. То есть исходя прежде всего из характера практикуемого всеми ариями способа жизнеобеспечения. Общепризнанно, что последние были, по преимуществу, животноводами-пастухами крупного рогатого скота. В "Авесте" — своде священных текстов позднейшего иранского зороастризма — вовсю воспеваются прелести

"мирной и оседлой пастушеской жизни" (54, с. 63).

          Аналогичными свидетельствами о традиционно ведущей роли указанного типа скотоводства переполнены и индоарийские "Веды".

          Для всех животноводов, согласно природе их способа жизнеобеспечения, характерно было, с одной стороны, ускоренное хозяйственное разложение классической родовой организации, вызревание чётко оформленного обособления отдельных домохозяйств и становление между их членами прочных родственных (причём патриархальных) связей. Но, с другой стороны, сообщества скотоводов (в особенности, кочевых; что, впрочем, к ариям не относится), как за пределами указанных домохозяйств — родственных групп, так и в собственных рамках последних (в силу их малых масштабов), никогда не принимали скопленческих форм и, соответственно, не превращались в потестарные организмы (максимумом, до которого они поднимались, являлся уровень политических союзов). В результате в данных условиях — при отсутствии развитой социальности вообще — не форсировалось и дальнейшее развитие родственных отношений: они преимущественно замыкались в границах указанных групп совместно хозяйствующих родственников, не приобретая какого-либо значимого надсемейного социального статуса.

          В силу этого социальная организация всех животноводов представляла собой некую качественно двухъярусную (количественно же, конечно, сколько угодно ярусную) структуру. В её основании лежали большие патриархальные семьи, соединения совместно хозяйствующих родственников трёх (максимум — четырёх) поколений (ибо дальнейшее разрастание, как уже отмечалось выше, было просто невозможным по хозяйственным и биологическим показаниям: непосредственные контакты и связи людей могут реализоваться преимущественно лишь в рамках трёх поколений — между отцом и сыном, дедом и внуком, изредка — между прадедом и правнуком, но никак не между прапрадедом и праправнуком), а на их фундаменте надстраивались множественные субобъединения этнического или этнополитического толка.

          При этом обращаю внимание, что эти надстроечные образования вовсе не носили ярко выраженного родственного характера, а являлись, скорее, социокультурными единствами остаточно-родового типа (причём у оседлых животноводов, к числу которых принадлежали и арии, пережиточно-родовой характер данных надсемейных структур должен был быть более значительным, чем у разрозненных и менее контактирующих кочевых скотоводов). Конечно, в непосредственном окружении семей-домохозяйств гнездились общности, в большей степени испытывавшие влияния принципов родственных связей, но чем больше границы соединений удалялись от этих рассадников новомодной заразы, тем больше в их очертаниях преобладали старые традиционные родовые установки. Да и в указанном непосредственном окружении древняя родовая идеология сдавала свои позиции вовсе не безропотно: отношения между роднёй четвёртого-пятого и более поколений строились уже не совсем по принципам родства, но в немалой степени — и по принципам классического рода (особенно в ранние эпохи, когда древняя идеология была ещё достаточно свежа и конкурентоспособна). Ибо, повторяю, родство в данных условиях не обладало статусом господствующей социальной связи, определяя лишь отношения членов домохозяйств, за пределами которых большим авторитетом пользовались как раз древние, традиционные, остаточные социальные нормы, родовые идеология и порядки. Поэтому так называемые роды, племена, соплемённости и тому подобные этнические и этнополитические объединения животноводов (в особенности, оседлых, пастушеских) являлись зачастую в своей основе не родственными, а пережиточно-родовыми образованиями (в добавление ко всему изложенному стоит отметить, что весьма близкую к описанной структуру имели — независимо от их производственного профиля — и вообще все позднейшие этносы, с одной стороны, разросшиеся до племён и соплемённостей, а с другой — практиковавшие большесемейный способ хозяйствования и вторично-родственно-родовые связи).

          Характер социальной организации ариев и индоариев     Примерно такую же организацию имели и древнейшие арии. У всех их групп констатируется наличие развитой патриархальной семьи и вместе с тем — ограниченность родственных связей преимущественно лишь её рамками.

          Например, в "Авесте" при определении приоритетности видов связей между людьми относительное первенство отдавалось отношениям отца и сына, затем — братьев, зятя и тестя, но на этом значимое родство кончалось и далее перечислялись в убывающем уже порядке важности связи ученика и наставника, послушников, мужа и жены, партнёров, членов общины и наконец друзей (см. 54, сс. 66-67).

          В известной Бехистунской надписи Дария I последний изображается обитающим будто бы в безвоздушном пространстве: вокруг него вовсе не вьются, как мухи, какие-либо родственники, а живут и действуют одни лишь соратники. Именно им царь доверял руководство войсками, подавление мятежей, уничтожение своих политических противников и другие полезные и приятные дела. Здесь же термином "род" обозначается не некий актуально существующий социальный организм, группа конкретных родственников, а простая генеалогия царя, то бишь обращённая в прошлое последовательность его предков: отца, деда, прадеда и т.д. Для Дария более важным представлялось выявление своей принадлежности к роду царей, знатности, то есть доказательство своих царственных прав, а вовсе не реальное вхождение в какой-то родственный коллектив.

          Сходным образом обстояли дела и у индоариев. У них в основании социальной организации также находилась большая патриархальная семья-домохозяйство, именуемая термином "гриха".

          "Слово "гриха"... означало не только "жилище", но и "крупный рогатый скот" и "овцы"" (55, с. 87),

то есть определяло собой именно имущественную базу семьи, схватывало самую суть данного образования, которое являлось прежде всего хозяйственным, и только потом уже родственным организмом (в силу социальной незначимости родственных связей). Кстати, как отмечалось, так было во всех социумах, где родство не играло социообразующей роли и родственные образования являлись прямыми порождениями чисто хозяйственных связей (то есть практически везде, где "роды" имели "вторичный" характер, развиваясь путём разрастания домохозяйств-малых семей). Сравните:

          "В шведских областных законах род обычно называется термином aett (et). Этимологически это слово связано с готским aihts — "собственность" (в смысле: имущество — А.Х.)" (23, сс. 115-116).

          Аналогично, в значении "род" в Индии употреблялось слово "готра" ("коровник", "загон"). Индийская

          "Гриха была низшим звеном и обозначала большую семью, состоящую из представителей четырёх поколений" (55, с. 84).

          Насчёт последнего утверждения (специалиста) я (как дилетант) позволю себе усомниться, ибо по свидетельствам самого автора данной цитаты Р.Ш.Шармы

"в "Ригведе" отсутствуют отдельные слова для обозначения деда по отцу и деда по матери", а "В некоторых арийских языках отдельные слова есть только для обозначения отца и матери, брата и сестры, сына и дочери. С другой стороны, есть общий термин для племянника, внука и двоюродного брата: в санскрите — "наптар"" (55, с. 63).

          Я уже неоднократно подчёркивал выше, что чёткие определения во все времена имели лишь значимые связи, а незначимые все сваливались сознанием и терминологией в одну кучу. Соответственно, раз племянники, внуки и прочие подобные родственники плохо различались древнейшими индоариями понятийно, то их различия, видимо, не были существенными и на деле. Значение имел лишь узкий круг ближайших родственников: родители эго, его братья и сёстры, дети (центром данной системы отсчёта, естественно, выступал конкретный домохозяин, относительно которого только и определялся круг входивших в гриху лиц). Таким образом, большая семья ограничивалась здесь, скорее всего, тремя поколениями, а четвёртое колено родни пребывало уже за пределами данной группы-домохозяйства и представляло собой её ближайшую периферию, "атмосферу", то бишь не что иное, как её продолжение в ограниченной форме вторичного (или позднего) родственного рода.

          Следом за "грихами" на социальной лестнице индоарийского социума располагалась "грама", то есть некое соединение больших семей-домохозяйств, носившее в социальном плане, видимо, описанный выше промежуточный и компромиссный родственно-родовой, а в экономическом — чисто соседский характер. Данные грамы и стали теми основными структурными единицами, которыми индоарии расселялись по территории Северо-Западной Индии. Видимо, с одной стороны, эти подразделения представляли собой достаточно сплочённые какими-то традиционными связями, исконным коллективизмом группы, а с другой — их масштабы были вполне удовлетворительными с точки зрения нужд освоения новых земель и защиты от возможных внешних опасностей. Я полагаю, что грама представляла собою нечто типа остаточного квазиродового единства, являлась ближайшей (вслед за грихой) и поэтому сравнительно прочной (относительно последующих более масштабных объединений) этнической общностью.

          "В контексте "Ригведы" грама значит то же, что и джана (jana), т.е. племя" (55, с. 83).

          Понятно, что постоянное разрастание первичных общностей должно было мешать различению структур разных количественных уровней, но одинакового качественного (и генетического) содержания (точно так же, как сегодня учёные путаются в определениях и отличениях большой семьи, линиджа и патронимии). Но

          "Когда члены грамы оседали в каком-то месте, слово приобретало значение "деревня"" (55, с. 84). Таким образом, "Община ведического периода состояла из большесемейных групп, главы которых ("домохозяева" в древних индийских текстах) имели немалую власть над жёнами, детьми и домочадцами" (10, с. 157).

          Особенности индоарийской общины     В данном контексте важно, что все эти общины-деревни-грамы представляли собой не простые соседские соединения типа германской марки (соседскими они являлись только с точки зрения организации хозяйственной деятельности), но и некие социальные единства, во-первых, отражавшие в своём устройстве остаточные черты предшествующей эпохи своего существования, то бишь первичного коллективизма, а во-вторых, неизбежно развивавшие во вновь сложившихся условиях и новый, вторичный коллективизм, то есть принимавшие примитивно потестарный характер.

          Лучше понять своеобразие данной исходной формы индийской социальности поможет сравнение её с аналогичными исходными ячейками иных цивилизаций. В этом плане оригинальность грамы определялась прежде всего её, если так можно выразиться, промежуточными масштабами. От древнейших скоплений, от так называемых городов-государств она отличалась как чисто деревенское поселение (в ведический период в Индии "центром экономической жизни и основным местом жительства населения была деревня" — (13, с. 599); города появились здесь только в середине I тысячелетия до н.э.) своими скромными размерами. Ввиду чего проблемы управления в граме стояли совсем не так остро, как, например, в храмовых общинах Шумера, и легко разрешались старыми дедовскими средствами, то есть, как отмечалось в третьей части, путём развития обычного права лишь с небольшими инородными вкраплениями в виде выделения простейшего общинного руководства. Это руководство обычно являлось выборным, а главное, по самому своему положению в коллективе не было способно оторваться от него, встать над грамой, ибо попросту не могло обрасти необходимым для этого аппаратом (в той мере, в какой власть таких общинных руководителей превышала в древних государствах нормальные полномочия, она являлась уже совершенно иной властью — данной главам не общинниками, а собственно государственным аппаратом, старавшимся сделать старост своими низовыми представителями и проводниками своей политики на местах).

          Напротив, от исходных ячеек позднейшей поры, например, германских варварских социумов, грама отличалась как раз своей большей величиной, реальной общинностью и потестарностью. Если германцы жили хуторами, малыми семьями, то индоарии — деревнями, коллективами. При этом данные поселения-общины являлись тут исходными, дополитическими структурами — как с точки зрения наличия в них элементов первичного коллективизма, так и в смысле развития их потестарного характера в условиях длительного безвластия, то бишь отсутствия сложившегося государства (в ранний ведический период

"власть правителей была ещё не очень прочной... бывали случаи, когда не поладившие с подданными правители изгонялись" (10, с. 157).

          В такой обстановке грамы закономерно приобрели черты малых целых, самоуправляющихся и самодостаточных организмов, став в данной своей форме основой и моделью для всех последующих надстраиваемых над ними уровней социальной организации.

          Феномен этнической гомогенности     Сие объясняет, в частности, тот факт, что для индоариев, оттеснивших пенджабских аборигенов с их исконных территорий, было характерно нежелание

"этнически смешиваться с ними (обстоятельство, совершенно чуждое и Западной Азии, и Китаю, практически незнакомое и Египту)" (10, с. 235).

          В этом отразились, во-первых, пережиточно-родовой характер грамы, не способствовавший по своей ментальности, как известно, этническому сближению, а во-вторых и в главных, господство потестарной формы социальной организации у индоариев, преобладание народного самоуправления над политической властью. Со становлением бюрократических (то бишь монархических) государств гомогенность подконтрольного им населения обычно быстро нарушалась, ибо монархи по своему объективному положению были индифферентны к этнической принадлежности подданных, отчего и никак не заботились о "чистоте расы". Когда же у руля управления находился сам народ, то он гораздо тщательнее отслеживал указанную ситуацию и препятствовал допуску к власти (сиречь в свой состав) инородцев, то бишь сопротивлялся утрате своего положения политического гегемона (более подробно к этой проблеме я вернусь при описании феномена античного гражданства).

          Таким образом, факт этнической гомогенности индоариев является ещё одним свидетельством в пользу тезиса о преобладании в их обществе, во-первых, самоуправленческих, а во-вторых, ограниченно-скопленческих общинных начал (ибо в больших скоплениях даже при всём желании их членов автаркия долго сохраняться не может; тут, собственно, быстро умирает и самоуправление, уступая дорогу бюрократической власти).

          Грама как элемент и модель социума     Необходимо подчеркнуть и ещё одну важную особенность, присущую индийской социальной организации, в отличие, например, от египетской и шумерской (от "скопленческой" вообще). Для указанных двух древнейших ближневосточных цивилизаций (и для всех социумов, выросших из значительных скоплений) их исходные родовые общины служили лишь моделями, по лекалам которых кроились формы новых социальных структур. Сами же по себе эти общины тут не сохранялись, растворялись, перерождались в государства и тем самым вовсе не являлись составными элементами последних, их реальными социальными подразделениями.

          В Индии же грамы выступали в роли именно таких структурных элементов, были массовыми низовыми организациями населения, сформировавшимися до и существовавшими помимо государства. Последнее развивалось тут не на базе скопления, не путём обобщения-поглощения исходной общинной организации, а как некое позднейшее надстроечное формирование, внешним образом пристёгивавшееся к самоуправлявшимся общинным коллективам в качестве их то ли крайнего правого полузащитника, то ли крайне левого (в смысле — радикального) полуграбителя.

          Это порождало весьма любопытные следствия. Индийцам, например, всегда было глубоко безразлично, кто ими правит — красные, белые или зелёные. Власть сменялась над их головами, как ветер над верхушками бора, ничуть не затрагивая традиционное размеренное движение народной жизни. Сие проистекало, понятно, из того, что профессиональные управленцы с их услугами были попросту не нужны здешним массам: большинство основных проблем регулирования своей жизни общинники успешно решали сами. Отчего никакая власть не была в состоянии прочно укорениться на данной почве, не могла стать её необходимым административно-структурным элементом, выступая лишь в качестве военизированного придатка социума.

          "Традиционное индийское государство именно в силу необычайной крепости форм организации индийского общества и автоматического воспроизводства этих форм не было столь важным и жизненно необходимым для общества, как в других случаях. Образно говоря, индийское общество могло бы и не заметить, если бы государство исчезло вовсе, разве что некому было бы посылать ренту-налог (вот беда-то! — А.Х.)" (10, с. 238). "Для всей истории Индии с прихода туда ариев и вплоть до вторжения в неё воинов ислама характерны слабая политическая власть, неустойчивое государство, аморфная политико-административная структура" (10, с. 235). "Слабость и неэффективность централизованной администрации на протяжении большей части истории Индии всегда компенсировались (и не просто компенсировались, а реально порождались — А.Х.)... исключительной внутренней прочностью основной ячейки индийского общества — сельской общины" (10, с. 169).

          Однако данные общины выступали всё же не только в роли опорных пунктов и составных элементов индийской социальности. С одной стороны, организация центрального властного управления, конечно, неизбежно приноравливалась к характеру контролируемых им ячеек общества. Но с другой — государство невольно испытывало и влияние грамы как социально авторитетной модели для любого организационного строительства вообще. Сей же образец, будучи малой общиной, в регулировании своей жизнедеятельности естественным образом опирался прежде всего на обычное право. Закономерное в данных условиях выдвижение норм этого права на положение господствующих регуляторов функционирования общества (при соответствующих их развитии и радикализации) и породило описанный в третьей части данной работы феномен супертрадиционализма со всеми его многочисленными последствиями.

          Генезис брахманизма     Важнейшим из этих последствий явилось, в частности, развитие и социальное упрочение в Индии слоя блюстителей нормы, бюрократов-идеологов, то бишь брахманов. Содержательное становление этого слоя, то есть превращение его в то, чем он стал в ведической Индии, я разобрал в указанной третьей части. Здесь же больше остановлюсь на его генетических корнях. Ведь жречество как влиятельная сила образовалось у индоариев не враз, не в результате только их оседания в верховьях Ганга и проявления при этом вышеописанных "граматических" наклонностей. Жрецы-маги выдвинулись тут в число игроков ведущего состава гораздо раньше и по более общим причинам.

          В качестве важной предпосылки этого стоит отметить, во-первых, неродственный, в основном, характер социальной организации индоариев и ариев вообще. Лишь слабой социальной значимостью родства задавалась возможность личностного характера самоутверждения лидеров, при котором только и имели значение частный сакральный авторитет и магические знания: в случае сложившегося господства родственных принципов формирования власти не видать бы её жрецам, как своих ушей (см. пример Китая, где жрецов не было вообще).

          Во-вторых, огромную роль сыграл опять же животноводческий характер "народного хозяйства" и образа жизни данного этноса. В аморфных объединениях ариев, представлявших собой (не на марше, а в условиях оседлости) главным образом не практические, а этнические, социокультурные, виртуальные общности, не было места для формирования какого-либо иного авторитета, кроме чисто идеологического. С одной стороны, ввиду отсутствия скоплений тут не за что было зацепиться администрированию. С другой — в силу первоначальной малости этнических групп, редкости и рассеянности населения и, стало быть, незначительной политической напряжённости отношений, без работы сидели потенциальные драчуны и забияки. Для становления слоя военспецов (более возможного в данных обстоятельствах, чем становление администраторов) требовались некоторые дополнительные условия и прежде всего — достаточно длительный период количественного разрастания этноса. Одежонка должна была стать тесновата, чтобы у социума возникла потребность в обновлении гардероба, в перекройке своих границ и соответствующем выдвижении из своей среды профессиональных знатоков и любителей этого развлечения.

          Но пока суд да дело, пока недоросль оформлялся в переростка, жизнь била ключом, шёл промежуточный бурный процесс этнического размежевания и самоопределения различных родов, племён и соплеменностей, в рамках коего и происходила сопутствующая борьба отдельных групп и личностей за лидерство, неминуемо принимавшее в данных нескопленческих, мирных и сугубо безаппаратных условиях форму власти не над телами, а над умами и душами людей. Тем самым на практике работники идейного фронта получали тут значительную фору перед всеми прочими отрядами управленцев, успевая задолго до появления последних на данном блошином рынке в качестве реальных их конкурентов сорвать свой куш, то бишь — закрепиться в народном менталитете в качестве признанных и единственных авторитетов при решении всех и всяческих вопросов. Понятно, что именно раки, то бишь маги, на отмеченном безрыбье утверждались на положении народных руководителей, советчиков и заступников перед духами природы и иными потусторонними силами. Подобные процессы в сходных условиях протекали у многих примитивных народов древности: помимо ариев, можно указать для примера хотя бы на кельтов с их друидами или на германцев-скандинавов с их царями-жрецами (симптоматично также, что и во главе объединений позднейших кочевников-арабов оказались не кто иные, как духовные вожди, пророки и имамы, только неизбежно милитаризовавшиеся в ходе борьбы за власть).

          Наконец, в-третьих, при отсутствии острой нужды в административном управлении и, следовательно, невыделении его специалистов-функционеров, в описанных обстоятельствах совершалось, тем не менее, известное усложнение социальной жизни, сопровождавшееся неизбежными деформациями образа жизни и традиционного права, блюстителями (судьями), толкователями и реформаторами которого опять же оказывались прежде всего маги — как авторитетные личности, хранители обычаев, вершители ритуалов, глашатаи воли богов и т.д. То есть положение магов-жрецов в данных социумах изначально являлось приближённым к обслуживанию сферы функционирования управлявших людьми норм.

          Таким образом, именно маги у всех древних ариев и сходных с ними по образу жизни (причём не обязательно животноводческих) народов выступали в роли первоначальных и, тем самым, традиционных лидеров. Лишь позднее с этого почётного места их потеснили военные вожди. Потребность в выделении последних появилась, разумеется, с обострением окружающей политической обстановки, а в особенности в связи с предпринятыми данным этносом великими переселениями. Завершение этих переселений, однако, развело судьбы прежде близкородственных и сходно развивавшихся арийских племен, ибо разные их ветви осели в различных местностях.

          В данном аспекте индийские арии сильно разошлись, например, с иранскими. Расселившись на территориях, непосредственно прилегавших к границам древнейших ближневосточных государств, мидяне и персы неизбежно оказались вынуждены и дальше поддерживать и укреплять свои военные аппараты, взращивать собственную государственность. Народная жизнь здесь не была предоставлена самой себе, община как самоуправляющийся и самодовлеющий организм не сложилась и не стала основой тотальной социальной организации; соответственно, местное жречество не нашло себе опоры в массах и тихо сошло с исторической сцены, уступив дорогу куда более социально значимому в данных условиях слою военспецов.

          В Индии ситуация оказалась иной. Военное руководство здесь вдруг в одночасье стало никому не нужным, народ увлёкся преимущественно мирным освоением захваченных территорий, разбрёлся по своим деревням-грамам и без какой-либо оглядки на вождей с их дружинами занялся устройством своей локально-обособленной и узко-коллективной жизни. В гору резко пошло обычное право, а вместе с ним — и авторитет его исконных представителей — магов-жрецов. В результате последние постепенно превратились в социально значимый слой, в реальных управляющих, властителей народных масс. Опираясь на которые, данные идеологи и смогли решительно противопоставить себя военной знати и вырвать наконец у неё из рук фикус социального первенства. Имеются

          "Сведения поздневедийской литературы о ритуальном противоборстве брахманов и кшатриев, легенды о сражениях кшатрийских и брахманских героев" (55, с. 550).

          Разумеется, эти сведения были, скорее всего, лишь легендами. На деле перо вряд ли приравнивалось к штыку и вряд ли вступало с ним в прямое соперничество в качестве холодного оружия. В роли весомой, зримой и грубой силы брахманов выступал руководимый ими народ. Именно этот народ, с одной стороны, небрежно стряхивая со своих плеч за ненадобностью прежних руководителей — царей-воинов, с другой, напротив, — всё больше выдвигал в качестве новых своих вождей "законников", идеологических лидеров. Ввиду особого устройства управления массами жрецы получили тут реальные рычаги влияния на них и манипулирования ими. И с этим уже не могли не считаться даже натуральные силовики.

          Притом сами брахманы, конечно, тоже не сидели, сложа руки. Они, естественно, всячески стремились упрочить своё положение, старались максимально использовать благоприятную ситуацию и форсировать её дальнейшее развитие в нужную им сторону. В результате этой кропотливой повседневной деятельности в индийском обществе всё больше укреплялся основной столп господства брахманов — супертрадиционализм, идеологически и практически оформлялись варны, касты, привилегии жрецов и многие другие жизненно важные для последних институты.

          Таким образом, власть брахманов в Индии порождалась характером самой организации местной народной жизни, прорастала в неё корнями — в отличие от неустойчивого и надстроечного положения представителей чисто политических структур. Которые в итоге и заискивали перед брахманами, и вынуждены были, скрепя сердце и скрипя зубами, признавать их социальное первородство. Если в Иране мага Гаумату без лишней суеты казнили как мятежника и пройдоху, то в Индии религиозного реформатора Гаутаму объявили богом, обозвали бодисатвой и другими хорошими именами. А всего-то и разницы было — в расположении двух букв.

          Немного критики     Впрочем, в рамках решения указанной проблемы выдвигаются и другие версии. Например, Л.С.Васильев объясняет возвышение брахманов иным образом, прежде всего обращая своё внимание на политическую разобщённость раннего индоарийского общества. По его мнению,

"слой жрецов-брахманов был крепок прежде всего потому, что религиозные нормы служили в описываемое время едва ли не единственным прочным связующим всех пришельцев звеном" (10, с. 236).

          Основанием социального господства (а это вам не шутки) в приведённой цитате фактически предлагается считать некую потребность масс индоариев в сохранении этнической консолидации, которую якобы и обеспечивали своей деятельностью жрецы.

          Тут первым делом возникает вопрос: а какова была цель поддержания общности этноса, в чём состояла вышеуказанная потребность? По логике вещей, раз её удовлетворение обеспечивали идеологи, а, скажем, не сексопатологи, то она и носить должна была идеологический характер. Л.С.Васильев недаром ведёт речь именно об этнической, то есть о культурной, а не какой-либо иной консолидации, выдвигая на первые роли стремление индоариев к сохранению своей гомогенности. Тут сразу взбрыкивают все мои материалистические инстинкты и фобии. Я уж не буду распространяться о том, что в объяснении нуждается само указанное стремление к этнической девственности, что гомогенность по своей природе требует вовсе не объединения с себе подобными, а лишь не смешения с инородцами; но хуже того — крайне сомнительно, чтобы подобного рода стремления вообще могли когда-либо и где-либо иметь кардинальные социоустроительные последствия. Ведь речь идёт ни много ни мало, а об основании господства.

          Было бы понятнее, если бы необходимость консолидации объяснялась, например, оборонительно-завоевательными или экономическими нуждами: вот это действительно жизненно важные потребности, во имя удовлетворения которых люди всегда поневоле смирялись с социальной несправедливостью. Тем более, что в процессе удовлетворения данных нужд обычно выделялись и соответствующие функциональные аппараты, которые, в отличие от идеологов, находили весьма убедительные аргументы в пользу вышеуказанного смирения. Но, с одной стороны, таких нужд у индоариев явно не имелось, а с другой — они бы, конечно, и разрешались иными путями — не силами жрецов, а силами военных и администраторов со всеми вытекающими отсюда последствиями в плане социального господства.

          Таким образом, основанием становления феномена брахманизма (то есть власти жрецов) у Л.С.Васильева неизбежно остаётся лишь гипотетическая потребность этноса в идейном сплочении. Ну что ж, давайте допустим, что она действительно присутствовала и имела некоторое значение. Тогда впору задаться другим вопросом: какую силу давала в данных обстоятельствах жрецам их идеологическая функция? Достаточную ли для утверждения у руля власти, причём, подчёркиваю, — в борьбе с натуральными силовиками? При этом, естественно, ввиду неаппаратности идеологов вообще, речь может идти лишь о степени их влияния на народ, о возможности манипулировать массами как силовыми рычагами. Для решения данной проблемы важно рассмотреть два её аспекта.

          Во-первых, степень остроты вышеуказанной потребности, то есть её актуальности для индоариев. Была ли последняя столь жизненно важной, чтобы народные массы в целях её удовлетворения стеной встали за своих идеологов и подняли их на недосягаемую для других социальных групп высоту? Большие сомнения на этот счёт уже выражались выше (как известно, в истории духовные вожди оказывались у власти лишь в тех случаях, когда они объединяли народы не ради самого объединения, а ради, например, завоеваний или, напротив, свержения иноземного господства. При этом в дальнейшем данные лидеры поддерживали своё властное положение в обществе, уже не столько спекулируя своим идеологическим авторитетом, сколько манипулируя вполне материальными аппаратными средствами, превращаясь в обычных администраторов или воинов).

          Во-вторых, стоит обратить внимание и на саму способность данных масс к постановке и решению подобных задач, носящих всеэтнический, надобщинный характер, да ещё и с сопутствующим выдвижением идеологов на роль этакого коллективного Махатмы Ганди, а главное, — на роль господствующего слоя. Согласно моим взглядам, сила брахманов заключалась в их доступе к самим корням низовой народной жизни — причём при полной атомизированности последней; народ поддерживал не брахманов как таковых, как каких-то якобы выразителей надобщинных народных интересов, а лишь подчинялся нормам общежития, которые и определяли брахманы (отчего они попросту наглым явочным порядком формулировали эти нормы так, как им было выгодно). В рассматриваемом же варианте речь идёт о прямой и непосредственной поддержке жрецов народом, причём данная поддержка обусловливается именно выполнением идеологами некоей общеэтнической, своего рода "национальной" функции. Мало того что это предположение далеко от действительности, но заключённая в нём змея логики вообще кусает свой собственный хвост. Ведь здесь априори предполагается, что народ уже сам по себе объединён, сплочён, представляет собой не инертную "нутряную", а активную внешнюю силу, способную выдвигать некие общие задачи и поддерживать совместными усилиями слой их реализаторов. Наличные средства решения проблемы вдруг оказываются отрицающими саму её актуальность. Раз народ способен сообща поставить и решать проблему своего объединения, то в чём же, собственно, заключается проблема?

* * *

Nota bene     В заключение раздела хочу обратить внимание читателя на то, что мой методологический подход, при котором египетский и шумерский социумы рассматриваются как основанные на родовой, а китайский — на родственной общине, оказался весьма плодотворным: благодаря этому удалось объяснить основные особенности указанных обществ. Это свидетельствует, во-первых, о верности такого подхода, а во-вторых, в пользу самого предшествующего выделения в числе первобытных социумов двух типов родов, а также и их особых подтипов. Концептуально плодотворным оказалось само представление о классическом роде как о неродственной организации. А также о том, что исходными моделями социального строительства для ряда древнейших обществ послужили именно варианты данных родовых общин.

          Современная наука трактует род исключительно как родственную группу, реалии которой никак не могут быть сопоставлены с реалиями организации древнейших ближневосточных обществ. Отчего учёным приходится представлять себе развитие этих реалий с нуля, с какой-то аморфной исходной позиции. Во всяком случае, родственные роды в таком качестве явно выступить не могут, и их обычно стараются заблаговременно объявить разложившимися. Изложенная же выше версия в этой сомнительной операции не нуждается, а, наоборот — построена на прямом выведении реалий данных классовых обществ из особенностей их исходных неоклассически-родовых состояний.

возврат каталог содержание дальше
e-mail: library-of-materialist@yandex.ru